Мама уходит в дом, и Эмма провожает ее взглядом. Пытается понять, какие эмоции испытывает, глядя на дом, в котором выросла.

– Здравствуй, – едва слышно шепчет она, обращаясь не к кому-то внутри, а к этому месту, к иве, к серой кирпичной кладке.

Что она чувствует?

Помимо легкой заторможенности от джетлага и успокоительного, которое она приняла перед взлетом, – почти ничего. Ничего сверх того, что чувствовала, когда решила лететь: она хочет повидаться с мамой, но намерена уехать при первой возможности, пока не спалила тут все дотла.

Капля пота стекает по лбу и прочерчивает дорожку по щеке. Всю дорогу в машине работал кондиционер, и только теперь Эмма понимает, что оделась не по погоде тепло.

Она расправляет плечи, затекшие от дороги и тяжести сумки. Вспомнив о сумке, поворачивается и видит, что та висит на спинке… Это еще что за кошмар? Эмма оглядывает стол – остальная мебель ей знакома. В основном рухлядь, которой давно пора на помойку, но все эти вещи определенно принадлежат маме. А вот жуткие жаккардовые троны она видит впервые – должно быть, недавнее приобретение. Рози говорила, что мама изменилась. Неужели она имела в виду это?

Ее слуха достигает шорох гравия. К дому подъезжает еще одна машина.

Удивительно, сколько воспоминаний пробуждает этот звук. За свою жизнь она тысячи раз слышала шорох гравия под колесами автомобилей, но этот звук – его длительность, то, как шины прокатываются по круглым камням, прежде чем остановиться, – мгновенно возвращает ее в конец девяностых, напоминая, как они втроем бросали свои занятия, чтобы создать видимость прилежной учебы, когда мама возвращалась с работы; как замирали в ожидании обмена колкостями между родителями, когда отец приезжал забрать их на выходные к бабушке.

Хлопает дверца, Эмма промакивает пот со лба и готовится приветствовать гостей.

– Успех! – Из-за угла дома появляется Майкл, триумфально поднимая повыше два бумажных пакета.

Майкл.

Он продолжает говорить, не глядя на нее, и расстояние между ними стремительно сокращается.

– Я понимаю, что мы сегодня живем дружно, Фибс. Но я тебе клянусь, она это специально сделала, чтобы меня подставить. Тридцать, блин, желтых свечей! А еще меня узнали. Пришлось позировать для селфи на парковке «Уэйтроуза». Могла бы прямо сказать: «Вали отсюда, Майкл, тебе здесь не рады. Иди отдай себя на растерзание толпы, ты это заслужил». – Он осекается и оглядывает стол. – Или это действительно было ради подсолнухов? Ну да ладно, плевать. Главное, что я их нашел!

Он торжествующе смеется и, наконец оторвавшись от стола, упирается взглядом в Эмму. На секунду его глаза распахиваются, улыбка становится шире, а в следующее мгновение исчезает, словно не бывало. Лицо, сияющее удовольствием оттого, что удалось переиграть тещу, мертвеет и приобретает землистый оттенок.

– Привет.

Она готовилась к этому моменту несколько лет. Репетировала перед зеркалом всякий раз, когда чистила зубы, с того дня как согласилась прилететь на свадьбу. И сегодня – снова и снова, лежа в тускло освещенном салоне самолета, летящего над Атлантикой.

– Я подумал, это… – Он прокашливается. – Гляжу, ты подстриглась.

Она не реагирует ни жестом, ни словом. Молча наблюдает, как он пытается подобрать слова.

Это неожиданно приятно – по крайней мере, приятнее, чем она ожидала. Но ни одна эмоция не проступает из-под маски, в которую превратилось ее лицо. Ее «рабочее лицо», выражение, отточенное до совершенства. Она знает, что это лицо вызывает у людей дискомфорт, но вид испытывающего дискомфорт Майкла Реджиса приносит особое удовлетворение.

Он страдальчески улыбается, вскидывает брови.

– Ты приехала!

Ее лицо оживает – не сразу, постепенно. В соответствии с планом. Она изгибает бровь, вытягивает губы, оглядывает себя, похлопывает по бокам и бедрам и снова смотрит на Майкла с тем же непроницаемым выражением.

– Похоже на то.

– Я думал, вдруг… – Он тяжело сглатывает. – Ты приехала.

Он улыбается. Этой своей знаменитой улыбкой. Эмма избегала ее четыре долгих года: отводила глаза, проходя мимо газетных киосков, переключала каналы, на три месяца сменила привычный маршрут, чтобы не видеть гигантский билборд на пересечении Лорел-авеню и Мелроз-авеню.

– Я прилетела ради мамы.

Он показывает ей бумажные пакеты.

– А я как раз для нее ездил в город. По ее просьбе. Купить свечей. Желтых.

– В цвет подсолнухов.

Майкл кивает, ставит пакеты на стол. Бумажные ручки смяты – должно быть, он сильно стискивал пальцы. Он тяжело выдыхает и обмахивается ладонью.

– Ты привезла с собой лос-анджелесскую жару!

Она не реагирует. В соответствии с планом. Не дает ни единой зацепки.

Он качает головой.

Хорошо, думает она. Хорошо. Помучайся. Тебе не должно быть легко. Страдай.

Он утирает лоб ладонью. Капельки пота немедленно проступают снова. Но тут Майкл поворачивается к ней, делает решительный вдох и шагает вперед. Ей требуется все самообладание, чтобы не попятиться. И, наверное, это заметно, потому что Майкл замирает и с коротким кивком поднимает руки, давая понять, что останется на месте и больше не сделает попытки вторгнуться в ее личное пространство.

Он облизывает губы. Отчетливо сглатывает.

– Я правда рад тебя видеть, Эмма.

Она достает из сумки сигареты, зажимает одну в губах и быстро закуривает.

– Ты куришь?

Эмма пожимает плечами.

– Ты же курил.

– Я бросил, забыла?

Она смотрит на него. Бесконечно долгую секунду смотрит прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою ненависть, прежде чем разорвать зрительный контакт.

– Иди, скажи им, что я сейчас буду.

Кивнув, Майкл разворачивается и идет к дому. Но, добравшись до мощеного дворика, останавливается. Несколько секунд он стоит к ней спиной, а затем набирает в грудь воздуха и поворачивается так быстро, что чуть не падает.

– Я скучал, Эми, – сипло говорит он.

Глядя ему в глаза, Эмма медленно затягивается. Делает губы трубочкой и выдыхает три ровных кольца дыма, одно в другом.

Они вместе смотрят, как кольца расползаются в воздухе и исчезают.

– Ну, я пошел.

И с энергичным кивком он разворачивается и скрывается в доме.

Эмма проходится вдоль стола, поглаживая ладонью скатерть. Странное зрелище: хаотично расставленные стулья, разнокалиберные приборы и бокалы. Странное, но красивое. Отблески света на поверхности пруда, гирлянды, подсолнухи. Столько подсолнухов – на столе, на флажках…

Интересно, к чему они? Она никогда не замечала за матерью особой любви к подсолнухам. Или это связано с той картиной?

В желудке сжимается, легкие отторгают сигаретный дым, и Эмма закашливается. Бросает сигарету на траву и тушит каблуком, потом снимает пиджак и кидает на кресло. Приглядывается получше – да это же то обтерханное убожество, часть допотопного бабушкиного гарнитура из трех предметов. Зачем, спрашивается, ей позволили притащить его сюда? Стоило сложить ритуальный костер и сжечь его, когда они паковали вещи и перевозили бабушку на Маусер-лейн. Возможно, сегодня у Эммы будет шанс его спалить.

У нее все еще чешутся руки что-нибудь сломать.

Взгляд падает на мятые пакеты, оставленные Майклом. Коричневые бумажные ручки потемнели от влаги. Должно быть, он сильно потел, пока с ней разговаривал.

Хорошо, думает она. Надеюсь, он потел. Надеюсь, он в штаны наложил от ужаса.

Из дома доносится детский плач, и она каменеет.

Младенец. Второй ребенок Майкла и Фиби. Мальчик. Названный в честь дедушки.

Ей всегда нравилось это имя. Берти.

Она вынимает из пакета верхнюю свечу. С цветом Майкл явно промахнулся: свечи темно-охристые, почти коричневые. И близко не похоже на веселенький желтый, который наверняка представляла мама, когда посылала его за свечами.

Ему этого не простят.

Эмма улыбается про себя, вспоминая, каким довольным выглядел Майкл, когда болтал с ней, думая, что это Фиби.

Она наклоняется над столом, подтягивает к себе одну из стеклянных вазочек и ставит в нее свечку цвета поноса. Достает из кармана зажигалку, складывает ладонь ковшиком. Свеча разгорается, и кожу обдает теплом, а когда Эмма убирает руку, желтый, оранжевый, голубой и – у самого фитиля – зеленый язычок пламени продолжает уверенно гореть.

Ветра нет. Удивительно, как она не заметила раньше. Воздух абсолютно неподвижен. Листья ивы не шелохнутся; соломенная трава, золотые колосья в полях за изгородью – все неподвижно, все замерло в ожидании, затаив дыхание.

Эмма ставит свечу на стол, закрывает глаза и на секунду становится частью этого застывшего мира.

А потом делает глубокий вдох, закидывает сумку на плечо и поворачивается к дому.