Мэри стиснула трубку в левой руке; витой провод, как пуповина, протянулся между нею и телефоном. Из трубки донесся металлический звон, и у нее мигом пересохло в горле. Она взяла с журнального столика пожеванную шариковую ручку и решительно вычеркнула один из номеров на висящей рядом с телефоном бумажке. Нули напоминали маленькие квадратики, семерки перечеркивались палочками, как фунты; имя – его имя – было нацарапано тут же его некрасивым почерком. «Ричард, Лондон». Она стиснула зубы и сорвала со стены весь листок. Скотч уже потемнел по краям от времени, но вместе с ним от стены отошел неровный кусок уродливой зеленой краски. Из-под слоя краски выглянули обои с оранжево-белыми узорами, и Мэри раздраженно зарычала, но тут звук в трубке изменился.

– Алло.

– Иэн! Прости, что отвлекаю…

Мэри заметила его в прошлый вторник, утром.

Он облюбовал внутренний угол окна – поджал под себя лапки, свернулся в комок и затаился. Крапчатый черно-бурый шарик размером с горошину, в самом углу, между резиновым уплотнителем и рамой.

Мэри не замечала его до тех пор, пока он не пошевелился. Из шарика выпросталась длинная, разделенная на сегменты лапка. Потолще булавки, потоньше спички. Лапка распрямилась, как будто ощупывая пространство – ни дать ни взять рука, которая высунулась из-под одеяла и шарит вокруг в поисках звенящего будильника.

Мэри осторожно отмотала кусок туалетной бумаги, не сводя глаз с бурого шарика на окне, такого заметного теперь на фоне белой рамы. Она представила, как отражается во множестве глаз. Сколько их, восемь? Или по восемь с каждой стороны? В любом случае больше, чем положено.

Неловко пошарив за спиной, она нащупала рычажок и спустила воду. Плечо свело от неудобного положения, но ей не хотелось поворачиваться к пауку спиной. Упускать его из виду, пусть даже на секунду.

Наверное, он заполз в дом в воскресенье, когда она открывала окно.

В последнее время она приспособилась купать дочерей вместе. Это слегка ускоряло процесс, но превращало его в форменный бедлам. Споры за место со стороны крана, бурный восторг от цепочки пузырьков из-под круглой попы Фиби. Визг Эммы, не желающей «купаться в пуках».

Мэри просто нужно было подышать.

Она открыла окно и потянула носом.

В воздухе пахло осенью, и, ощутив эту свежесть, Мэри осознала, какая жара стоит в ванной.

Видимо, все-таки придется научиться пользоваться термостатом.

За ветви ивы еще цеплялись кое-где горчично-желтые листья с бурой, красной и оранжевой каймой – зыбкие серебристые волны ушедшего лета. Уже опавшие листья копились под деревом, как огромное пятно ржавчины в высокой траве.

Газонокосилка. Надо купить бензина для газонокосилки.

– Мама, мы сегодня моем голову?

– Да. Ты уже большая девочка, поможешь Фиби? – Мэри высунулась из окна посильнее и прикрыла глаза, наслаждаясь скользящим по коже ветерком и травянистым ароматом скорого дождя.

Прошло уже шестнадцать дней с тех пор, как она проводила взглядом габаритные огни Ричардовой «мазды», и в целом она держалась молодцом.

Она заплакала, когда не совладала с бензоколонкой на заправке. И когда свернула за угол к школе – Эмма хмуро тащилась поодаль с рюкзаком на плече, Фиби хныкала в коляске – и, обнаружив на воротах тяжелый амбарный замок, вспомнила, что сегодня суббота. В четверг она рыдала до тех пор, пока не заснула на диване, – в тот вечер Лиз появилась на пороге с укутанной в фольгу керамической формой в одной руке и бутылкой водки в другой. И еще плакала в субботу, после традиционного карри с Кингами, которое Иэн тактично пропустил, сославшись на дела; заручившись поддержкой Лиззи, она пыталась отыскать ключик к загадочной мужской душе на дне одной из двух бутылок рислинга.

Но в целом она плакала не так уж много. Секрет лежал на поверхности: она просто решила, что больше не будет плакать. Посвятит себя повседневным делам и постарается не думать о случившемся. А еще лучше – вообще ни о чем не думать. Она стирала белье, утирала носы, готовила и разрешала споры. Для брошенной жены, оставшейся одной с двумя детьми, огромным домом и четырьмя курами-несушками, найти себе занятие оказалось нетрудно.

К сожалению, у решения ни о чем не думать обнаружился побочный эффект: она стала на редкость рассеянной. И поэтому, подышав свежим воздухом, она отвернулась от окна, чтобы помочь девочкам смыть шампунь и отобрать у Фиби чашку, из которой та пила мыльную воду, и оставила створку открытой.

Ночью Мэри разбудил стук капель по стеклу; она снова задремала на ковре у кроватки Фиби, дожидаясь, когда та заснет. Она с усилием поднялась с пола, подоткнула дочери одеяло и пошла чистить зубы. Ванную выстудило, в открытое окно хлестал дождь. Мэри закрыла створку и, покачав головой, брезгливо протерла полы старой фланелькой, которую потом выкинула в мусорное ведро. Снова покачала головой. После Чернобыля она строго следила за тем, чтобы не держать окна нараспашку слишком долго. Как вскоре выяснилось, потенциально радиоактивная дождевая вода была не единственной угрозой, проникшей в ее дом через открытое окно ванной.

Умом Мэри понимала, что пауков нечего бояться. Она была вполне самодостаточной женщиной. У нее имелась дрель, и при необходимости она могла даже сама поменять колесо. Но рядом с пауками по неизвестной причине впадала в какое-то беспомощное оцепенение.

Первой мыслью было снова открыть окно: пусть уползает тем же путем, каким приполз. Ей потребовалось время, чтобы набраться храбрости и подойти к окну, вплотную к наблюдающему за ней пауку. Но она протянула руку и отодвинула щеколду, толкнула створку вытянутыми пальцами – раз, другой, – и окно наконец распахнулось.

– Давай, ползи.

Она вышла из ванной, притворив за собой дверь, и спустилась в кухню, где принялась срезать с сырных сэндвичей корочки.

После ужина, благополучно заняв Фиби цветными мелками, она вернулась в ванную и с опаской приоткрыла дверь. Паук сидел на том же месте. От угла поперек оконного проема тянулись поблескивающие нити паутины, распахнутая створка покачивалась на октябрьском ветру. Тогда Мэри решилась на жесткие меры. Она с треском захлопнула окно, стараясь не представлять изломанные длинные лапки и тихий хруст хитинового панциря, размазанного по оконной раме.

Но на следующее утро, выдавливая две розовые горошинки земляничной зубной пасты на две маленькие зубные щетки, Мэри увидела его снова. Она ни секунды не сомневалась, что паук тот же самый. Она опознала его по окраске и острым, будто заточенным, конечностям. Теперь лап было семь. Ей вспомнился треск, с которым закрылось окно накануне вечером.

Покачиваясь, паук шагал по бортику ванной в сторону кранов.

– Черт!

– Черт – это плохое слово, мама.

– Плохое. Не повторяй за мной.

Она потянулась к душевой лейке, глядя, как паук пытается вскарабкаться по хромированной поверхности. Одним быстрым движением повернула рычаг, и в ванну хлынула мощная струя воды. Мэри прицелилась. Поначалу паук держался, но напор оказался слишком силен, и, в последний раз отчаянно взмахнув семью лапками, он скатился на дно ванны, сжался в темную горошину, а затем, подхваченный силой водоворота, описал пару кругов вокруг сливного отверстия и исчез. На этот раз точно.

Мэри полила слив еще немного, поглядела, как исчезает в отверстии воронка, выключила воду, повесила лейку и вытерла руки о платье.

Она справится. Она одолеет любые испытания. Не человек – кремень.

– Плюйте. Эмме пора в школу.

Теперь она сидела с краешку длинного кухонного стола и, покусывая ноготь на большом пальце, дивилась собственной самонадеянности. Кремень? Поэтому она сидит на кухне и ждет, когда муж лучшей подруги приедет избавить ее от паука?

Она вздрогнула, потревоженная шумом снаружи. Уже несколько часов как стемнело. А скоро переводить часы, и темнеть будет еще раньше.

Стоя посреди оранжереи, она словно ощущала вокруг себя силовое поле, защищающее от непогоды снаружи. В окна хлестал дождь, ветер лепил на мокрое стекло листья и мелкие ветки. Постепенно глаза привыкли к темноте, и Мэри увидела, что дверца ее маленького курятника надежно заперта. В глубине сада размахивала своими длинными руками ива – черный силуэт на фоне алеющего закатного неба. Мэри прикинула расстояние от дерева до дома. Днем она проверила прогноз и знала, что гроза ожидается не настолько сильная, как говорили раньше, но подсознательно все равно просчитывала вероятность несчастных случаев. Стремление минимизировать риски заметно обострялось с рождением детей. Через пару недель после появления на свет Фиби Ричард приволок домой несколько огнетушителей.

От мысли о муже заныло в груди.

Она все еще злилась. И опасалась, что никогда не перестанет злиться. Так она и сказала Лиззи в субботу.

– У тебя есть причины злиться.

Лиззи заново наполнила опустевшие бокалы.

– Как ему только энергии хватало, вот чего я не понимаю.

Мэри покраснела.

– Честно говоря, в нашей спальне он ее не тратил уже довольно давно.

Лиззи заухала от смеха и положила руку ей на плечо.

– Я не в этом смысле, но даже если и так, это не оправдание. Во всей галактике нет такой планеты, на которой нормально заводить вторую семью, потому что тебе редко отсасывают.

Мэри закрыла лицо руками.

– Подлить тебе?

Она промолчала, опасаясь заплакать, но когда Лиз прижала ее к груди, из глаз сами собой хлынули слезы.

Раз за разом она возвращалась к одной и той же мысли: как можно было ничего не заподозрить? Три года. Как минимум три, потому что эта девочка, дочка Ричарда, всего на полгода младше Фиби. От этого ее всякий раз начинало мутить.

В отношениях с Ричардом уже давно было неладно, но Мэри, сколько ни старалась, не могла вспомнить ни единой конкретной детали, которая натолкнула бы ее на подозрения. Что это говорит о ней?

– То, что у тебя полно дел. Что ты воспитываешь двоих детей. И что он мудак, который – извини, Мэри, но я с ним все-таки давно знакома – никогда не умел держать в штанах свой не слишком выдающийся член.

Мэри засмеялась. Впервые за две недели. Шутка была не такая уж смешная, ребяческая и несправедливая, но в сочетании с вином подтолкнула к еще большей откровенности.

– В каком-то смысле мне даже полегчало.

Она не сознавала этого, пока не произнесла вслух, но в ту же секунду поняла, что это чистая правда, а дальше ее было не остановить. Она призналась Лиз, что в последнее время его приезд вызывал все больше раздражения, что каждую пятницу она вслушивалась в тишину, страшась услышать урчание подъезжающей к дому машины, что его появление нарушало течение ее жизни и вгоняло девочек в нервозное состояние. Что в будни она частенько замечала, как дочери, не догадываясь, что за ними наблюдают, вместе смотрят телевизор, свернувшись в обнимку, как котята; как Эмма терпеливо читает Фиби вслух и стоически пьет третью чашку невидимого чая на чаепитии у плюшевых медведей. Но выходные превращались в бесконечное выяснение отношений. Крики, скандалы из-за того, кому досталось больше хлопьев, с кого первого снимать резиновые сапоги после прогулки. На этом моменте Мэри тяжело вздохнула: вероятно, теперь, когда его приезды станут еще более редкими, будет только хуже.

Лиззи послюнила палец и вытерла с щек Мэри слезы, от интимности этого жеста у нее на секунду перехватило дыхание.

– Какое-то время будет непросто. Но ты еще молода, и к тому же такая красотка. Оглянуться не успеешь, как кого-нибудь себе найдешь.

От темного силуэта дерева Мэри отвлек звук. Глубокий низкий голос произнес ее имя где-то в доме. С замирающим сердцем она откинула упавшие на лицо волосы, повернулась и увидела, как Иэн заходит в кухню, на ходу снимая мокрую кожаную куртку.

– Прости, с меня там налило в прихожей, как с мокрой псины.

Он улыбнулся и пригладил волосы руками; с кончика хвоста капала вода.

В последние годы его прическа стала куда сдержаннее. Он перестал брить виски и перекрасил волосы в неровный темно-русый цвет. Последние осветленные пряди он срезал вскоре после знакомства с Мэри. Лиз тоже отрастила волосы и отказалась от ирокеза. Она стала блондинкой, носила теперь небрежно уложенное каре и еще сильнее, чем в первые годы знакомства, походила на Дебби Харри.

Мэри сняла с ручки духовки полотенце и протянула Иэну. Когда он забирал полотенце, его большой палец скользнул по тыльной стороне ее ладони.

– Извини, что я такая нюня. Просто раньше с ними всегда разбирался Ричард. Я бы засосала его пылесосом, но он сломался, – лепетала она, пока Иэн обтирал полотенцем лицо и шею. – Если бы я знала, что будет такой ветрище…

– Мы же сказали, звони в любое время. Нам нетрудно, до тебя рукой подать. – Он аккуратно сложил полотенце и оставил на краешке стола. – Ну пойдем, показывай свое чудовище.

Он поднимался по лестнице первым. Его носки износились на пятках, и сквозь тонкий белый хлопок просвечивала розовая кожа. К щекам Мэри прилила кровь. Нужно взять себя в руки. Да, она одинока, но пока еще не настолько отчаялась, чтобы заглядываться на пятки мужа лучшей подруги.

На пороге ванной она зацепилась взглядом за свое отражение. Ну и зрелище. В волосах радужная резинка Эммы, щеки пунцовые от стыда за неподобающие мысли.

– Я его смыла, я его смыла, а он снова вылез. Уже два раза возвращался.

– Да, они это умеют. – Иэн поймал паука стеклянной банкой и накрыл горлышко подставкой для кружек. – Стишок такой есть: по трубе ползет жучок, ловкий смелый па… – Он осекся и, поморщившись, перешел на шепот: – Прости, они, наверно, спят? – И указал одними глазами в направлении детских.

– Дрыхнут без задних ног.

Наступила неловкая пауза. Тишина оглушала, как белый шум, и Мэри вдруг явственно осознала, что еще никогда не оставалась с Иэном наедине.

Паук метался в ловушке. Он тщетно пытался взобраться по стенкам своей камеры, но семь ног беспомощно возили по стеклу с едва различимым стуком.

– Надо выпустить бедолагу поскорее. Надо же, здоровенный. Неудивительно, что тебе пришлось вызывать подкрепление.

Он поднял банку повыше, разглядывая паука, и Мэри отпрянула.

Иэн улыбнулся ей. Подмигнул. Мэри омыла знакомая волна тепла, грозящая захлестнуть с головой. Она поспешно развернулась и начала спускаться по лестнице.

– Давай выпустим его на проезде. Не хочу, чтобы он поселился в саду.

Мэри открыла входную дверь, и ее едва не снесло порывом ветра. Пошатнувшись, она уперлась спиной Иэну в грудь.

– А говорили, что к ночи стихнет…

Почему-то она никак не могла отдышаться – наверное, из-за спешки, с которой спускалась по лестнице.

Зазвонил телефон. Она обошла Иэна и взяла трубку.

– Алло?

– Мэри, Иэн у тебя?

Лиззи.

– Он как раз уходит. Я себя такой дурой чувствую. Но рядом с пауками просто цепенею, ничего не могу поделать.

– Мы же сами просили. Молодец, что позвонила. Пауки – жуткие твари, терпеть их не могу. Слушай, можешь передать Иэну, что я заночую тут?

– В лаборатории?

На той стороне линии зашуршал хриплый смех Лиззи, и Мэри, как обычно, ощутила странный прилив гордости оттого, что ей удалось рассмешить подругу.

– Коллега предложил у них переночевать, он живет рядом. Ехать домой в такую погоду – чистое безумие. У нас тут настоящий апокалипсис. Деревья поперек дороги. Я должна была выехать как обычно, но по радио сказали, что ветер скоро стихнет. Короче, меня накормят и напоят, так что я даже рада, что все так сложилось. Только Иэну не говори!

Передняя дверь с грохотом захлопнулась, и Мэри подпрыгнула. Что-то с силой ударило в кухонное окно. Она резко обернулась, ожидая увидеть трещину, но это была всего лишь ивовая ветвь, распластавшая по стеклу длинные желтые и оранжевые листья.

Мэри повернулась к Иэну. И запоздало поняла, что описала полный круг и телефонный провод обвил ей шею.

– Короче, советую вам двоим задраить люки и открыть бутылку вина. За меня тоже выпейте! Передай ему трубочку, Мэри.

– Да, конечно. – Собственный голос показался ей чужим. – Погоди секунду, он тут, рядом.

Она выпуталась из провода и протянула трубку Иэну, а сама ушла на кухню, чтобы не подслушивать. Но даже если бы ей хотелось узнать, о чем они говорят, вряд ли она сумела бы что-нибудь расслышать поверх грохочущей в ушах крови. Пить наедине с Иэном? О чем с ним разговаривать? Даже она едва ли сможет трепаться про пауков всю ночь.

– А я-то надеялся, что после битвы со стихией меня ждет горячий стейк с картошкой. – Иэн стоял на пороге между кухней и прихожей.

Мэри внезапно захотелось закрыть разделяющую их дверь.

– Стейк? Везет же некоторым. У меня на ужин бутерброды с сыром.

– Пища богов! Мы всегда клали сверху колечки лука.

Он поцеловал собранные щепоткой пальцы.

– Я тоже! В смысле, это было одно из четырех блюд в папином репертуаре. Я приготовила их Ричарду, когда мы познакомились. Он сказал, что это хуже соленой овсянки.

– О да. Я всегда подозревал, что Ричард из тех чудаков, которые предпочитают мед. – Иэн сокрушенно покачал головой. – Он безнадежен.

Он подмигнул. И тут же с тревогой нахмурился.

– Лиз сказала, что паук не единственная твоя проблема. Якобы у тебя тут где-то стоит бутылка с застрявшей пробкой.

Мэри со смехом открыла ящик со столовыми приборами и нашла штопор.

– Боюсь, в награду могу предложить только хлеб не первой свежести с плавленым чеддером и колечками лука.

– Договорились.

Он зашел в кухню и с улыбкой протянул руку. Пожимая его ладонь, Мэри подумала, что в ее жизни было очень мало моментов, когда она чувствовала себя настолько крошечной.

За окном затрещало: одна из ветвей ивы обломилась и с плеском упала в черную воду.