Поправив бигуди, Мэри берет охапку ложек из ящика, стоящего на соседнем стуле. Лавируя между Рози и Фиби, обходит стол, раскладывая ложки по желтым прямоугольникам салфеток, рядом с ножами и вилками, о которых уже позаботилась Фиби.

Что-то из сказанного Рози смешит Фиби, и Мэри вздрагивает от неожиданности, услышав громкий заливистый смех, так похожий на ее собственный. Очень непривычно слышать его здесь. Смех Фиби – да и остальных девочек – в последний раз звучал в этом саду бесконечно давно.

Они ведь рассматривали такой вариант – отказаться от алкоголя. Почему передумали? Насколько было бы проще, если б свадьбу отмечали тогда, когда планировали изначально. Фиби как раз была беременна; даже гости, не посвященные в подробности их семейной истории, обратили бы внимание на глубоко беременную женщину, которая втихаря потягивает шампанское или удаляется припудрить носик с бутылкой белого за пазухой.

Фиби проделала огромный путь. Мэри вовсе не хочется, чтобы этот период трезвости прервался по ее вине, она не хочет нести ответственность за срыв.

Но не слишком ли много она просит?

На прошлой неделе, поддавшись внезапному порыву паники, она позвонила Майклу. Уверен ли он, что Фиби спокойно отнесется к спиртному на столе? Он точно уверен, что она в завязке? Она может это скрывать, сказала Мэри, она так уже делала. Майкл ответил, что ей лучше поговорить с самой Фиби. Но это казалось совершенно немыслимым, так что Мэри позвонила Ричарду. Тот пообещал, что будет следить за каждой каплей спиртного и сделает все возможное, чтобы не оставить дочь наедине с искушением.

– У меня все учтено. Доверься мне, хотя бы в этом.

Так что придется ему довериться. Ему и Фиби.

Она должна доверять Фиби и Ричарду.

Мэри обходит стол. Шутка ли, сорок четыре человека – настоящая толпа, особенно если вспомнить, что до недавнего времени они собирались в составе четырех человек, за одним и тем же обеденным столом, осточертевшим за без малого два года.

Сорок два гостя. Сорок один, если Ирэн продолжит упираться. За этим столом соберутся все, кого она любит. Все, кто любит ее. К горлу подступает паника.

Слишком много людей. С такой толпой что-нибудь обязательно пойдет не так, и праздник будет испорчен. Может, стоило просто скромненько расписаться? В прошлый раз этого оказалось достаточно.

Но достаточно ли? Не она ли всегда мечтала о церемонии в церкви, и свадебном платье, и о том, как перед очами Господа и родных произнесет «согласна»?

В прошлый раз в загсе с ее стороны не было ни одного родственника. Свидетелями выступили друзья Ричарда из газеты. Но сегодня в церкви не будет ни одного чужого ей человека.

Рози держит в зубах конец гирлянды из флажков; другой конец волочится за ней, как сосиски, украденные собакой из мясной лавки. Она забирается на стул; тот скрипит и опасно накреняется, когда Рози тянется к ветке, чтобы ухватить свободный конец ленты.

– Осторожно.

– Я всегда осторожна. – Рози проворно привязывает к ленте конец гирлянды.

Мэри возвращается к ящику с приборами за дымящейся в уголке кружкой, разворачивает кухонное полотенце, закидывает на плечо. Ноздри щекочет запах уксуса, который она добавила в воду, и во рту скапливается слюна.

Картошка фри на пляже. В лотке из вспененного полистирола с пирса в Саутволде, двойной обжарки в Олдборо, на сале в Филикстоу, в бумажном кульке в Лоустофте. Пропитанная уксусом, в кристалликах соли.

– То, ради чего я на самом деле езжу к морю. – Лиз облизывает соленый палец и тянется за следующей картофелиной. Она никогда не пользовалась маленькими деревянными вилочками, которые шли в комплекте.

– Это точно. Я и ехать-то согласилась только потому, что ты поманила меня картошкой.

Нет, все-таки нужно что-то съесть, иначе она будет мечтать о хрустящем хлебе с маслом у алтаря.

У нее снова подводит живот. Алтарь. Венчание.

Вчера состоялась репетиция. С первой минуты и до самого окончания это был натуральный хаос: Клара носилась вокруг купели в боковой части храма, Майкл пытался ее поймать, одновременно укачивая орущего младенца; Фиби и Рози суетливо примеряли подсолнухи к торцам скамей. Шум стоял такой, что Мэри даже себя не могла расслышать, сосредоточиться на порядке действий и указаниях священника было совершенно невозможно. Но в какой-то момент все высыпали из церкви, а священник отошел поговорить с церковной старостой, Джоан Баттерворт, которая заключаемый в ее церкви союз не одобряла и, нимало не смущаясь, всеми силами это демонстрировала. И на секунду они остались вдвоем, держась за руки, а через витраж над алтарем струился солнечный свет, отбрасывая на их лица радужные блики. В тот момент Мэри почувствовала, как раскрываются в груди легкие, словно она долгое время пробыла под водой, а теперь наконец-то вынырнула на поверхность.

Рози один за другим подносит бокалы к свету, протирает полотенцем и ставит на стол.

– Думаю, все пройдет хорошо. Да, Фибс? Как настроение?

Фиби втягивает воздух сквозь зубы, как механик в автомастерской, оценивающий ущерб. Мэри вскидывает руку, не давая дочери ответить.

– Эмма не полетела бы сюда через полмира ради перебранки. Это было ее решение. Она хочет быть здесь, хочет нас всех увидеть.

– Я понимаю, что ты стараешься мыслить позитивно, мам. Но «нас всех» – это перебор.

От саркастичного тона Фиби в Мэри вспыхивает раздражение.

– Ну что ты будешь делать! Если последние несколько лет нас чему и научили, так это что жизнь слишком коротка для глупых раздоров.

– Мне это объяснять не надо, мам.

Не отводя взгляда от бокала, который протирает полотенцем, Рози глубоко вздыхает и выразительно поднимает брови.

– Рано или поздно, девочки, наступает момент, когда пора оставить прошлое и двигаться дальше. Вот как мы с папой.

Мэри замечает, как Рози и Фиби переглядываются, очевидно, с трудом удерживаясь от ответа. Потом Фиби ловит взгляд Мэри, и ее прорывает. На лице расплывается широченная улыбка.

– Да, вы с папой прямо образец для подражания.

У обеих трясутся плечи от едва сдерживаемого смеха.

– А ну цыц! Учитывая обстоятельства, вполне.

Фиби примирительно поднимает руки, а Рози делает вид, что застегивает рот на замок, но, вернувшись к протирке бокалов, обе продолжают улыбаться.

А потом наступает момент тишины: стол накрыт.

Три женщины оглядывают результат своих трудов.

Даже при дневном свете их глазам открывается волшебное зрелище. Огоньки гирлянды едва различимы на солнце, но легко представить, как потрясающе они будут смотреться на закате; уже сейчас их отражение на поверхности пруда настраивает на мистический лад. Накрытый стол объединяет разномастную мебель, и неоднородность стульев, кресел и табуреток кажется теперь частью единого замысла. На затененной скатерти раскинулось кружево пятнистого света, который пробивается сквозь ивовую листву и отражается от водной глади. Косые лучи света падают на стеклянные бокалы и, преломляясь под углом, проливаются белоснежными лужицами. Блики солнца вспыхивают в полированной поверхности ножа, в углублении ложки и, словно крошечные прожекторы, подсвечивают изогнутые желтые лепестки подсолнухов.

Мэри оглядывает стол, проверяя, всё ли на месте.

– Выглядит потрясающе, мам. – На ее нагретые солнцем плечи ложатся прохладные ладони Фиби.

– Очень красиво, Мэри.

Рози наклоняется и целует ее в щеку. От нее пахнет солнцезащитным кремом и духами – теми же, что носила ее мать. Тот самый аромат, который Мэри много месяцев чувствовала на одежде Ричарда, прежде чем узнала о любовнице. Кажется, что это было так давно. Целая жизнь отделяет ее от боли и жуткого осознания, что у Ричарда в Лондоне есть другая семья, внебрачный ребенок. Та самая женщина, что сейчас держит ее под руку.

Мэри опускает голову на плечо Рози, густая копна ее волос щекочет ухо. Скоро приедет Эмма, и тогда все ее девочки будут в сборе. А потом подтянутся и остальные – все, кого она любит.

Все, за одним вопиющим исключением.

– Ох… – Мэри быстро стирает ползущую по щеке слезу. – Обещала же, что не буду плакать, по крайней мере до обмена клятвами.

– Ты заслуживаешь счастья, Мэри.

– «Заслуживаешь» – это… – Фиби осекается, встряхивает головой. – Это будет чудесный день.

– Рози права, мам. Еще как заслуживаешь, – произносит за спиной новый голос, и все трое поворачиваются.

Мэри щурится против солнца, пытаясь разглядеть, кто говорит, – но, конечно, она уже знает, кто это, да и девочки тоже, потому что этот голос им всем хорошо знаком. Просто она так долго его не слышала. Почему-то ей до последнего не верилось, что она приедет, хотя и обещала.

– Эмма!

Старшая дочь стоит за садовой калиткой; ее пальцы едва касаются металлической ручки.

– Привет.

Она поднимает солнечные очки на лоб. И сразу, несмотря на макияж и легкие свидетельства работы косметолога, становится ясно, что это ее дочка, сестра Фиби – та самая девочка, которая когда-то играла с младшей сестрой на этой самой лужайке, болтала ногами в воздухе и притворялась, будто ходит по ивовым ветвям.

Эмма нажимает на ручку, заходит в сад и с негромким щелчком притворяет за собой калитку.

– Доченька! – выдыхает Мэри, и у нее снова щиплет в глазах.

– Эми!

Рози опережает ее, бежит босиком по высохшей траве, выбрасывая вперед длинные голые ноги, на ходу перемахивает через пустой пластиковый ящик и стискивает Эмму в объятиях. Потом так же внезапно отстраняется, чтобы получше разглядеть.

– Новая прическа! Я на секунду растерялась, не узнала тебя. Тебе идет!

– Привет, Розочка.

Услышав свое детское прозвище, Рози прерывисто смеется, но ее губы дрожат, а в глазах стоят слезы.

– Ну вот. Я еще в дом не зашла, а ты уже заставляешь меня нарушить обещание маме, – говорит Эмма, прижимая ее к себе.

Рози смеется сквозь слезы.

– Ты не виновата. Я так рада, что ты здесь. Что мы все в сборе. – Она утирает слезы и отходит в сторону, пропуская вперед Мэри.

Мэри обнимает дочь за плечи.

– Как долетела?

– Отвратительно.

– Спасибо. – Она прижимает Эмму к себе. Она такая теплая и пахнет так знакомо, и Мэри, как обычно, не дотягивается головой до ее плеча… Набежавшие на глаза слезы все-таки переливаются через край. – Я так скучала.

Грудная клетка Эммы вибрирует от смеха.

– Мы с тобой каждый день разговариваем.

– Это совсем другое. Дай я на тебя взгляну.

– Это весь твой багаж? Давай я схожу за вещами. Где ты оставила машину? – Рози снимает с плеча Эммы небольшую кожаную сумку, относит к столу и вешает на спинку одного из тронов. – Ты же останешься на ночь? Мы тебе уже постелили. Тебе обязательно надо остаться и помочь нам упаковать вещи, иначе Фиби заграбастает все самое классное.

– Привет.

Мэри поворачивается и видит, что Фиби стоит где стояла, положив руку на стол, словно для опоры. Она переводит взгляд на Эмму. Снова на Фиби. И снова на Эмму.

– Привет, Фиби. – На долю секунды их взгляды пересекаются, но Эмма тут же поворачивается к Мэри. – Я думала, вы будете вдвоем.

– Мы увидим друг друга только в церкви.

– Такие романтики.

– А где папа?

– Он внутри. Все внутри. Тебе срочно нужно познакомиться с Даниялом. И поздороваться с бабушкой! И с остальными!

Рози снова поворачивается к Эмме, чмокает ее в щеку и вприпрыжку мчится в дом.

– Эми приехала! Эмма дома!

– Какая красота, мама. Мне очень нравятся цветы. И флажки.

– Это Рози постаралась. Чудо, правда?

Эмма берет Мэри под руку, и они вместе любуются разноцветной гирляндой, протянутой над длинным столом. К каждому треугольничку золотой нитью пришита тканевая аппликация в виде подсолнуха – в тон тем, что стоят внизу в вазах. Флажки вышиты с обеих сторон, так что надпись на восьми центральных будет видна всем гостям.

– «Мэри и Иэн», – читает Эмма вслух.

– Может, стоило поменять их местами, как думаешь? Иэн и Мэри? А то сплошные «и».

Эмма фыркает от смеха и гладит Мэри по руке.

– Мама! Бабуся!

От голоса Клары Эмма каменеет. Мэри вдруг охватывает неконтролируемое желание заслонить внучку, встать перед ней, загородить от дочери эту красивую девочку, по каждой черточке которой, по каждому жесту, даже по тому, как она бежит по саду, видно, кто ее родители.

– Здравствуй, грязнуля! Чем это тебя кормит дедуся?

– Морожеными.

Клара улыбается во весь свой липкий от сока рот.

– Морожеными? И сколько штук ты уже съела?

Фиби встает. В ее голосе слышится усилие. Напускное веселье, попытка скрыть от Клары настоящие эмоции.

– А ты кто?

Клара останавливается в метре от Эммы, обвиняюще наставив на нее палец.

– Это твоя тетя Эмма, Клара. Помнишь, мы говорили, что она приедет? Она прилетела на свадьбу бабуси из Америки.

Клара переводит взгляд на Мэри – на лице отражается мучительный мыслительный процесс – и снова поворачивается к Эмме.

– Ты прилетела на самолете и живешь на море.

Эмма кивает.

– Все так.

– Я поведу бабусю и дедушку Иэна к алтарю. Мы вчера репетировали. Мне надо идти вот так. – Клара шагает навстречу Эмме и подтягивает ножку, прежде чем сделать следующий шаг. – Мне надо кидать на пол лепестки, но мне разрешили взять с собой шарик, потому что он тоже желтый.

– Клара у нас отвечает за цветы.

– А вечером будет праздник, и мне разрешили не спать допоздна. Но только мне, Альби пойдет спать. Мы будем ужинать тут, в саду, рядом с прудом.

– Ух ты. Звучит чудесно.

– Но только за забор заходить нельзя, потому что в пруду глубоко.

– Хорошо, я постараюсь это запомнить.

– Альби не будет с нами ужинать, он кушает молочко. А я буду сидеть со взрослыми и кушать шоколадный торт. Там есть специальная табличка с моим именем, чтобы никто не занял мое место. Не бойся, у тебя тоже будет, чтобы ты знала, куда садиться. Бабуся сказала, что посадит вас с мамой с разных концов стола, чтобы вы не ссорились.

– Пошли, Клара. Искупаем тебя, нарядим в красивое платье…

Фиби подхватывает дочку на руки.

– У меня будет желтое платье, – кричит Клара из-за плеча Фиби. – Желтое, как мой шарик! – Она улыбается им, пока Фиби не скрывается в дверях оранжереи.

Мэри провожает их взглядом, поворачивается к Эмме и берет ее за руку.

– Умница, доченька.

Эмма кивает.

– Спасибо, что прилетела. Это для меня очень много значит.

Она чувствует, как пульсирует венка на запястье Эммы.

– Фиби знает, что я поведу тебя к алтарю?

Мэри кивает.

– Все знают.

В воздухе раздается пронзительный писк кухонного радио.

Мэри подхватывается с места, будто ужаленная.

– Уже… уже столько времени! Мне пора собираться.

– Еще полно времени.

– А эти ящики! Надо тут прибраться! Выровнять стулья и…

– Я все сделаю, не волнуйся. Погляди, как тебе повезло с погодой. Все будет хорошо. Нет… – Эмма стискивает ее ладонь. – Все будет идеально.

– Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Она не лукавит. В эту минуту больше всего Мэри хочется, чтобы кольцо было на пальце, бумаги подписаны, а праздник окончен. Дальше будет самое сложное. Сборы, прощания. Но зато потом – когда они будут ехать на север по хребту страны, когда пересекут границу – может быть, тогда она вспомнит, как дышать.

Ладонь Эммы крепче сжимает ее запястье.

– Постарайся получать удовольствие, мам.

– Я постараюсь. Но, честно говоря, мне уже хочется выпить, а ведь солнце еще высоко!

– Возможно, я составлю тебе компанию.

– Неужели?

– Все, ступай. Займись прической. У тебя полно времени. Полно. Я тоже скоро подойду. Помогу накраситься, если хочешь.

– Спасибо.

Прильнув к Эмме, Мэри крепко прижимает ее к груди. Обниматься в такую жару не слишком приятно, но она держит дочь в объятиях несколько долгих секунд, прежде чем отпустить ее и погладить по щеке.

– Спасибо.

– Иди. Ты этого дня так долго ждала.

– Да. – Мэри делает глубокий вдох, медленно выдыхает. – Очень долго.