Фиби протянула десятидолларовую купюру, сдачу бросила в банку для чаевых. Улыбнулась кассиру, не снимая темных очков, надорвала краешек бумажной упаковки и присосалась к трубочке. Эффект был почти мгновенный: по горлу разлилась успокаивающая прохлада, предвкушение кофеина в кровеносной системе.

Она мечтала о кофе со льдом всю встречу. Колд-брю, с легкими сливками и капелькой орехового сиропа. Потребность была почти физическая и не давала сосредоточиться на том, что говорила Рейлинн.

Два часа в офисе ощущались как полноценный рабочий день. Два часа она энергично кивала, не сводя глаз со рта Рейлинн, пока в какой-то момент не осознала, что давно не слушает ее и вместо слов, выходящих из этого рта, думает о ее ровных белых зубах. Тогда Фиби стала смотреть Рейлинн в глаза, но скоро поняла, что зависает на собственном отражении в толстых очках Рейлинн, так что попыталась сосредоточиться на чем-нибудь еще… и еще…

Когда Фиби только начала обсуждать с Рейлинн редакционные колонки по четвергам, их встречи сопровождались завтраком: на столе всегда был кофе с круассанами, а иногда бутерброды и нарезанные кубиками свежие фрукты, но в последнее время пространство между ними занимали только два стакана, запотевшая бутылка минералки и блюдце с дольками лимона. Надо думать, кейтеринг закончился вместе с конфетно-букетным периодом. А может, Фиби недооценила степень своей опалы.

В то утро она осталась без завтрака не по своей воле. В последнее время Фиби все чаще просыпала будильники и собираться приходилось в спешке.

Первый поезд пришел забитый до отказа, и, хотя ей удалось втиснуться в вагон, на следующей станции пришлось выйти: из-за приступа клаустрофобии в глазах потемнело. Это означало, что она никак не успеет заскочить за кофе перед встречей, несмотря на то что на «14-й улице» она перешла на бег, чтобы не пропустить поезд; оставалось лишь надеяться, что в этот момент рядом не было знакомых, которые могли бы ее увидеть. За время, проведенное в Нью-Йорке, Фиби успела усвоить, что лишь одну категорию людей коренные ньюйоркцы ненавидят сильнее тех, кто останавливается в проходе в метро: тех, кто в метро бегает. Но выбора не было, и потому она сделала музыку погромче и побежала, стараясь ни с кем не встречаться взглядом и не обращать внимания на сердитые оклики пассажиров, локти и сумки которых оказывались у нее на пути. Лучше уж совсем ничего не говорить, чем извиняться и навлечь на себя еще больше гнева округлыми гласными и плоским «р», выдававшими в ней британку.

К немалой своей досаде, Фиби так и не научилась имитировать акценты. Отчасти это и послужило толчком к смене деятельности: после очередного провального прослушивания – ставили Артура Миллера – она позвонила отцу и спросила, не осталось ли у него контактов в газете. Но спустя без малого два года жизни в Манхэттене она научилась худо-бедно копировать местное произношение. До идеала ей было далеко – в отличие от Майкла, чье произношение завоевало ему целую армию поклонников. Он разговаривал на бостонский манер до того натурально, что до номинации сериала на «Эмми» большинство зрителей считали Майкла выходцем из Мэриленда. Разоблачили его только во время промотура. В вечерних ток-шоу, куда его приглашали в качестве гостя, львиную долю экранного времени Майкл занимался тем, что по просьбе ведущих имитировал региональные акценты и комментировал фрагменты своих британских спектаклей – между прочим, партнерша по сериалу, вместе с которой они участвовали в ток-шоу, была о них весьма невысокого мнения. Когда он рассказал об этом Фиби, они вместе от души посмеялись.

Несмотря на посредственное произношение, она могла по несколько дней кряду разговаривать с чудным трансатлантическим акцентом, который изобрела сама, и совершенно не привлекать к себе внимания. Это была одна из подкупающих особенностей Нью-Йорка: здесь до тебя никому не было дела.

Поначалу она намеревалась завести друзей, но сколько-нибудь крепкие отношения, казалось, были абсолютно недостижимы. Эсэмэски с извинениями – прости, сегодня не смогу – приходили так часто, когда она уже ехала к месту встречи, а то и ждала в баре или ресторане, что она поневоле задумывалась, не пора ли начинать принимать эти отмены на свой счет. Впрочем, со временем она поняла, что такая необязательность ей подходит. Она была вольной птицей, делала что хотела и когда хотела.

Кофеин уже поступил в кровь и начал действовать. Обезболивающее, которое она приняла на выходе из офиса, тоже сделало свое дело: стук в висках унялся.

Фиби двинулась дальше. Проходя мимо театра, где давали пьесу Чехова, на которую сыпались восторженные отзывы, достала телефон и настроила новый будильник: надо будет попытаться встать завтра пораньше и ухватить один из оставшихся билетов – в день спектакля их можно взять с неплохой скидкой, – потом ухмыльнулась своим мыслям и свернула на перекрестке налево, в сторону Таймс-сквер. Промоутер с улыбкой до ушей заступил ей дорогу и попытался всучить приглашение на вечерний стендап. Фиби отказалась, не переставая терпеливо улыбаться – свежи были в памяти те безрадостные августовские дни, когда им самим приходилось под дождем раздавать листовки на Королевской Миле, зазывая прохожих на «Тита Андроника», – но парень не отставал, и она, резко помотав головой, нырнула в раздвижные двери ближайшего магазина.

Прошлась вдоль стеллажа с яркой косметикой, наслаждаясь потоком холодного воздуха из кондиционера. Протестировала пару оттенков помады на тыльной стороне кисти, брызнула духами на запястье. Аромат был приятный, плотный – как будто гуляешь по ночному саду среди цветущего жасмина. Она повертела флакончик в руках, потрясла кистью, дожидаясь, пока духи подсохнут, чтобы оценить аромат на коже. Поднеся запястье к носу, она заметила на внутренней стороне руки синяк. Потыкала и тут же отдернула палец. Синяк был свежий и болезненный. Она быстро подняла другую руку – рядом со стаей чернильных птиц на плече проступал точно такой же синяк. Фиби крепко зажмурилась, облизала губы. Кивнула своим мыслям, открыла глаза и взяла с полки запаянную в пленку коробочку; флакон внутри перекатывался, пока она несла его на кассу.

Выйдя из магазина, она оказалась в потоке туристов, стремящихся в темные залы Бродвея на дневные сеансы. Проверив, нет ли машин, она спустила одну ногу с тротуара и достала телефон, чтобы свериться с часами. Второй час; возможно, Майкл уже проснулся, хотя из-за задержки рейса прилетел глубокой ночью. Еще раз удостоверившись, что не попадет под автобус, она выставила телефон на расстоянии вытянутой руки и повернула камерой к себе. Сделала губы трубочкой, чуть сдвинулась в кадре, нажала на кнопку. Опустила телефон и отвернулась от солнца. Получилось идеально. С такого ракурса ее голова казалась того же размера, что и голова Майкла на билборде за ее спиной. Наклон головы и сложенные трубочкой губы создавали впечатление, что он смотрит на нее сверху вниз, а она замерла в ожидании поцелуя.

– Все как в жизни, – протянула она со своим дурацким суррогатным акцентом.

Прокашлялась, открыла сообщения и переслала фото контакту «Реджис США моб». А следом набрала сообщение:

Соскучилась. Живой после перелета? Хочу сесть в кафе поработать, позвони, как очухаешься. Лю.

Рядом с ней несколько молоденьких девушек – вчерашние подростки, едва ли старше двадцати – стояли, как она, спустив ногу на проезжую часть, и тоже позировали перед камерой со сложенными трубочкой губами.

– Боже, какой же он секси.

– Вы слышали его акцент? Я от британцев с ума схожу просто. Он только рот открывает, и все, уносите.

– Точно. Это вообще законно – быть таким красавчиком?

Фиби тихонько улыбнулась, спрятала телефон в задний карман, поправила сумку на плече.

Она как раз собиралась спуститься в желтое чрево метро и уже тянулась в сумку за наушниками, когда услышала стрекот вертолета и невольно задрала голову. Небо было ясное, голубое, и Фиби неожиданно почувствовала, до чего идеальна температура воздуха вокруг голой кожи ее рук и ног. А потом – несмотря на суматоху, толпы туристов, транспорт, шум двигателей, сирены и разговоры – она вдруг с восторгом ощутила знакомую неподвижность мыслей у себя в голове.

Она отняла руку от сумки и вместо метро зашагала дальше по улице. На светофоре стоял автобус. В салоне висел плакат с доктором в белоснежном халате, который она много раз видела в метро. Доктор был слишком холеный, слишком красивый – не верилось, что он настоящий. Но тут Фиби подумала про Рози и всех тех красавцев на фотографиях, которые она выкладывала в соцсетях, и решила не торопиться с выводами. Почему-то от одной мысли о врачах ей стало трудно дышать, а грудь сжала ноющая боль.

Она достала телефон и на ходу набрала сообщение:

Привет, мам! Как дела?

И следом:

Можем созвониться на неделе? Когда тебе удобно?

Едва она отправила второе сообщение, телефон зазвонил, и у нее екнуло сердце: на экране появилось имя Майкла. Она провела пальцем по экрану, тяжело сглотнула и поднесла телефон к уху.

– Спасибо за голосовые, Робертс. Как твое похмелье?

Его голос звучал далеко и плоско. Странно, разве теперь, когда они на одном континенте, он не должен звучать ближе?

– Голосовые?

– Похоже было на прямую трансляцию из кармана. Думаю, ты там что-то зажала и случайно отправила. Спасибо за возможность подглядеть за твоей тайной нью-йоркской жизнью.

– Какая она тайная? Приезжай в любое время, сам все увидишь.

Земля под ногами вдруг стала зыбкой, как будто превратилась в гору щебня.

– Поведай мне, кто этот юноша с приятным смехом?

И снова она потянулась к нежной коже на внутренней стороне руки, держащей телефон. Да, точно, был какой-то мужик. Как же его звали?

Внутри все сжалось от страха. Сердце рухнуло куда-то, как лифт, сорвавшийся с тросов.

Она не помнила его имени. Но зато вдруг ясно, со всей отчетливостью вспомнила секс.

– Фибс?

– Да, да, я тут.

Она втянула носом воздух, постаралась вытолкнуть из головы воспоминание о мужчине, стоящем на коленях с краю кровати. Презерватив точно был, это хорошо. Она вспомнила теперь: когда он ушел, она проверила презерватив, завернула в обрывок туалетной бумаги и смыла в унитаз.

Джером! Вот как его звали. Бармен.

Почему-то это всегда были бармены.

Облегчение от вернувшихся воспоминаний длилось недолго. Она пыталась слушать, что говорит Майкл – что-то про утреннюю примерку париков и как он едва продрал глаза. Но стыд душил ее, стискивал горло, заставлял вжимать голову в плечи.

– Ну да ладно, твоими пьяными похождениями никого не удивить. А вот у меня для тебя есть настоящая сенсация.

Продолжая задыхаться от ужаса, Фиби почувствовала, что невольно улыбается. Из многих увлечений, что они разделяли, Фиби особенно обожала его неистребимую любовь к сплетням.

– Я вся внимание.

– Угадай, кто летел со мной в соседнем кресле? Ладно, не буду тебя мучить, ты в жизни не догадаешься. Ни за что.

– Кто-то, кого ты любишь?

– Хм… нет. Это не знаменитость. Но это человек, которого любишь ты, ну или… Короче, не знаю, в ваших отношениях черт ногу сломит.

По спине побежал холодок.

– Ты сидел рядом с Эммелин?

– Угадала! Это было так странно…

Какой-то частью сознания Фиби понимала, что Майкл продолжает говорить. Она кивала, вставляла маленькие «угу» и «а-а», но сказать, что она слушала его – слышала, что он говорит, – было бы неправдой.

Разве так бывает? Какова вероятность, чтобы сестра взяла билет на тот же самолет, что и ее лучший друг, и сидела рядом с ним весь перелет через Атлантику?

– Как она? – Фиби знала, что перебила Майкла, но вопрос слетел с губ прежде, чем она осознала, что открыла рот.

Он засмеялся – снова этот плоский жестяной звук.

– Говорю же, нормально. Это было так странно. Рядом с Эммой всегда немного… чудно. Я как будто летел с тобой, но это была не ты. Странно. Короче, мы договорились сегодня встретиться. Меня пригласили на ужин, и я позвал ее с собой. Там будет еще несколько британцев. Должно быть интересно. Заскочу за ней ближе к вечеру. Она тоже в Западном Голливуде. Ты знала, что она нашла тут работу? Я толком так и не понял какую, она очень туманно выражалась. Может, она шпионка?

– А может, просто не хочет, чтобы про нее знала вся съемочная группа «Парамаунта», мистер Балабол?

– Очень смешно. Так вот, я подумал, что будет здорово ее пригласить. Она ведь в Лос-Анджелесе никого не знает. Думаешь, не стоило? Хочешь, я позвоню ей и скажу, что все отменяется?

Да, подумала Фиби. Скажи ей, скажи, скажи. Но она не стала этого говорить, а только фыркнула.

– Вот еще. Мне-то какая разница? Можешь общаться с кем хочешь, Реджис. Даже с такой занудой, как Эмма.

Из трубки донесся раскатистый хохот, так хорошо ей знакомый.

– Фиби! Ты самый жестокий человек, которого я знаю.

На той стороне линии скрипнула дверь и раздался женский голос.

– Да-да, иду. – Его голос на секунду отдалился – очевидно, Майкл отодвинулся от трубки – и тут же вернулся: – Надо бежать, Фибс, я нужен Голливуду.

– Долг зовет.

– Именно, подруга.

Дыхание Майкла на секунду оборвалось, и Фиби представила, как он, по своему обыкновению, потягивается во весь рост, прежде чем выйти из трейлера.

– Фибс? – Его голос потеплел. – Хочешь, я ей что-нибудь передам? Эмме?

Фиби помотала головой, почесала шею, вздохнула.

– Даже не знаю. Передай… ну… передай от меня привет.

– Ты и правда мастер слова, Робертс.

– Хорошего вечера.

– Я тебе еще напишу. Люблю тебя, подруга.

– И я тебя, Реджис.

Майкл закончил звонок, и Фиби остановилась посреди тротуара. В ту же секунду чье-то плечо врезалось в нее сзади, а крик «Встанут тут!» вернул ее на улицы Нью-Йорка.

У нее засосало под ложечкой: с самого утра в желудке не было ничего, кроме холодного кофе. Воздух вокруг словно искрил странной энергией, какой-то аурой стыда, которую хотелось поскорее с себя содрать.

Бред какой-то.

Почему она так беспокоится? Ей бы радоваться, что двое близких ей людей решили провести время вместе. Беда в том, что, когда двое людей проводят время вместе и у них есть общий знакомый, этот знакомый рано или поздно становится предметом обсуждения.

Майкл может рассказать Эмме про бармена с приятным смехом, в компании которого она, по-видимому, провела вечер, хотя сама этого не помнит. Или про ее проблемы в редакции. Или про то, как она только за последний месяц несколько раз звонила Майклу упившись в дрова, так что ему приходилось выпытывать, что написано на указателях, чтобы из Лондона вызывать ей такси. Все это вряд ли станет для Эммы откровением, но через нее рано или поздно достигнет ушей мамы. Или, чего доброго, Эмма снова решит «посмотреть Нью-Йорк», а на деле – заявиться с инспекцией к сестре.

Но все, что Майкл может рассказать Эмме, меркнет рядом с тем, что Эмма может рассказать Майклу. Перед глазами немедленно встала картинка: Эмма кивает, слушая Майкла. Неторопливо отпивает из бокала или берет половинку арахиса и слизывает с нее соль – о, как же Фиби бесит эта привычка! Потом едва заметно пожимает плечом, прикрывает на секунду глаза и начинает говорить. Ей вовсе необязательно ворошить грязное белье – и, зная Эмму, можно предположить, что она и не станет. Все, что она расскажет о Фиби за ее спиной, она легко могла бы сказать ей в лицо, и все до последнего слова будет чистая правда. Мелочи. Крошечные детали, которые она не столько скрывала от Майкла все девять лет их дружбы, сколько замалчивала. А если он поговорит с Эммой… Фиби сгорает со стыда от одной этой мысли. Хочется лечь на тротуар и, как мокрица, свернуться в колечко среди засохшей жвачки и пыли с миллиардов ботинок.

Подняв глаза от тротуара, Фиби обнаружила, что ушла дальше, чем собиралась, пропустила поворот к библиотеке и нужную станцию на линии Канарси. Но, подставив лицо солнцу, позволила человеческому потоку нести себя дальше. Она старалась сосредоточиться на звуках улицы, выхлопных газах, жаре, на голосах и суматохе вокруг. Что угодно, только бы заглушить собственный мысленный вопль:

«Что, если они понравятся друг другу больше, чем им нравлюсь я?»

Через дорогу она увидела бар с неоновым бело-красно-синим логотипом Pabst Blue Ribbon в окне. Пришлось перейти на бег, чтобы успеть на зеленый; ноутбук застучал по бедру. У нее работы по горло, Рейлинн просила до вечера прислать правки. Она расправила плечи и потянула на себя стеклянную черную дверь.

Какая разница, где работать? Бар ничуть не хуже кафе.

Девушка, достававшая что-то из холодильника под барной стойкой, выпрямилась, чтобы ее поприветствовать. Откинула лезущую в лицо светлую челку, и Фиби зацепилась взглядом за грязные корни, но тут барменша подняла на нее зеленые глаза и улыбнулась, обнажив остренькие белые резцы.

– Что будете пить? – Девушка перекинула тряпку через плечо и заправила волосы за ухо. Сквозь тонкую кожу ее запястий просвечивали вены.

– «Мэйкерс», пожалуйста. – Фиби улыбнулась и опустилась на высокий табурет. – Двойной. Со льдом.