Фиби поправляет цветы на столе, выравнивает стебли в вазах. Отступает на шаг, пытаясь оценить, не испортила ли композицию своим вмешательством. Она понятия не имеет, как лучше. Она всегда предпочитала ходить в гости, а не принимать гостей у себя. Даже праздники в честь ее совершеннолетия и прочих круглых дат обычно организовывал кто-то другой. Единственное, что ей было интересно, – смешивать для всех коктейли, но в нынешних обстоятельствах это было исключено.

Она опускает глаза на катушку с проводом, лежащую в траве неподалеку от распутанной гирлянды с флажками, – свидетельства чужого труда. Вклад самой Фиби гораздо скромнее: она всего лишь привязала несколько букетиков к церковным скамьям. Отчасти потому что была занята детьми, но не только: просто все как будто происходит без ее участия. Все, кроме нее, знают, что нужно делать. Вся ее жизнь проходит под этим девизом. Ей постоянно кажется, что все давным-давно составили планы на некой встрече, а ее не пригласили.

Может быть, поэтому мама держится так прохладно.

Фиби знает за собой это свойство – принимать настроение окружающих на свой счет. Но не может избавиться от ощущения, что, помимо естественного волнения перед бракосочетанием, мама носит в себе какую-то обиду. Неужели из-за мемуаров? Быть не может, чтобы мама до сих пор сердилась из-за книги. Фиби казалось, что все точки над i были расставлены еще прошлым летом, в те незабываемые две недели.

Не могла же мама уже прочитать сегодняшнюю газету?

Фиби понимала, что ее решение написать в колонке о свадьбе кое-кому может не понравиться, но решила, что сегодня все будут слишком заняты, а когда доберутся до газет, если вообще доберутся, тема уже утратит остроту и они вместе посмеются над ее заметкой. Сама Фиби считала, что получилось очень даже остроумно. Но если мама все-таки видела газету, можно предположить, почему она так натянуто улыбается и избегает смотреть ей в глаза. В конце концов, Фиби обещала, что сегодняшний день обойдется без потрясений; наверное, обстоятельное перечисление в общенациональной газете всего, что, по мнению Мэри, может пойти не так, можно считать некоторым отступлением от этого обещания. Ничего не поделаешь, тираж уже напечатан. Остается только придумать, как реабилитироваться в глазах матери. Может быть, Фиби не накрывает на стол и не развешивает гирлянды, но она сделает все возможное, чтобы свадьба прошла без сучка и задоринки. Чтобы вся семья отметила этот день вместе, как хочет мама.

– Бабушка, ты знаешь, что Эмма тоже приедет?

– Эмма? – Гладкий лоб Ирэн собирается в складку.

– Эммелин, бабушка. Твоя внучка. Ну, которая любимая. Моя сестра. Эмма.

– Эммелин!

– Она самая. Если уж Эммелин приедет ради мамы, может, и тебе стоит заглянуть на праздник? Хотя бы ненадолго. Мама очень хочет, чтобы ты пришла. Все-таки свадьба – это большое событие. Очень важное.

– Я, знаешь, не дура, Фиби.

– Я такого и не говорила, бабушка.

– Ты раньше такая стройная была. Попробуй кушать на завтрак грейпфруты.

Фиби дышит носом, присаживается на фортепианный табурет.

– Если не хочешь в церковь, обещай, что хотя бы выйдешь к нам в сад.

– Венчание в церкви. Удивительно, что им разрешили.

– Почему должны были не разрешить?

– Зря ты ходишь с неприкрытыми руками, Фиби, обгоришь. В мое время никаких солнцезащитных кремов не было. Мы мазались растительным маслом.

– Бабушка.

– Раньше я обожала солнце. Про рак тогда никто не знал. А вот загорать не любила. Лежишь себе, маешься от скуки. Я предпочитаю активный отдых. Если бы не бедро…

Фиби вглядывается в лицо бабушки. Ирэн всегда была непростой в общении – из тех людей, что непременно найдут способ ввернуть свое ограниченное мнение в самый безобидный разговор; когда она вот так несет околесицу, сложно понять, что это: характер или первые признаки деменции.

– Муж у тебя красавец. Такой в два счета найдет себе какую-нибудь модель-худышку.

– Мы не женаты, бабушка.

– Тогда тем более надо следить за собой. Мужчины любят глазами, такова их природа. Я предупреждала твою мать, но она не слушала. В том, что твой отец пошел налево, винить некого, кроме нее самой.

– Бабушка!

Крик Фиби напоминает собачий лай. Ирэн хватается за сердце.

– Только не плачь, бабушка. Нельзя так о чужой внешности. Я тебе сто раз говорила.

– Ты на меня накричала!

– А ты только что назвала меня толстой, так что мы в расчете.

Фиби подходит к столу, выдергивает из коробки салфетку и протягивает Ирэн. Поглаживает ее по плечу. И как только мама не убила эту женщину за последние три года? Конечно, не то чтобы у Мэри был выбор. В последнее время Фиби все чаще задумывается, насколько люди вообще свободны в своих решениях. Запускается цепочка событий, и в один прекрасный день ты просыпаешься с осознанием, что твоя жизнь и близко не похожа на то будущее, которое ты себе представляла. Для этого нужно совсем немного. Занавески, которые пора постирать. Расшатавшаяся ножка стула. Сломанная шейка бедра. Сорвавшаяся из-за пандемии продажа дома. И вот ты уже живешь с матерью бывшего мужа и ухаживаешь за ней. Справедливости ради, ее упрямая и своевольная бабка тоже, наверное, представляла закат своей жизни иначе.

Сострадание. Вот что поможет ей пережить эти выходные. Сострадание.

– Прости, бабушка.

– И ты меня прости, Фиби. – Бабушка промокает глаза салфеткой.

– Мама! Дедуся дал мне апельсиновое мороженое!

Клара стоит в дверях оранжереи – босая, в затасканной белой майке, одной рукой она прижимает к груди воздушный шарик, в другой сжимает фруктовый лед на палочке. Апельсиновый сок капает на майку: мороженое тает быстрее, чем она успевает есть.

– Ты сходила в туалет, Клара?

– Еще нет. Дедуся сказал, можно сначала мороженое.

– Дедуся не всегда прав, котик. Давай-ка, иди пописай.

Дочь улыбается, но стоит на месте, продолжая облизывать фруктовый лед.

– Иди сюда, грязнуля, будем тебя отмывать. – Ричард выходит из кухни, прижимая к себе младенца, и протягивает свободную руку Кларе.

– Спасибо, папулечка! – Фиби смотрит, как отец, наклонившись к Кларе, что-то говорит и подталкивает ее в направлении кухни. Она подходит к столу, наливает себе еще лимонада и падает в плетеное кресло.

– Ты всегда была папина дочка.

– Не я, а Эмма, бабушка.

– Он называл тебя «папина зайка».

– Не меня, а Эмму. Я была пуговкой. Но редко.

– У вас с ним особая связь, как у меня была с отцом. Хотя я никогда не называла своего отца «папулечкой».

– В последний раз я называла его папулечкой, когда мне было года четыре. Но если он готов хоть на пару минут избавить меня от детей, я согласна называть его как угодно.

– Привет… Э-э… Рози сказала, тут есть лимонад.

Бабушка вытягивает шею из-за спинки кресла в направлении голоса. Фиби тоже поворачивается. Даниял, новый парень Рози. Лицо блестит от пота, рубашка, еще недавно однотонная, теперь кажется двухцветной: под мышками расползаются темные круги, на груди пятно в форме ромба.

– На столе, молодой человек. – Ирэн указывает на кувшин с остатками лимонада.

Он бочком подбирается к столу, не прекращая широко улыбаться. Наверное, на этот раз все серьезно: из всех своих парней Рози приглашала на Маусер-лейн, кажется, только одного – качка с идеально подстриженной бородой. В тот раз тоже было какое-то большое семейное торжество, но Фиби не помнит какое.

Интересно, что с ним случилось?

Падающий сквозь листву свет бликует на очках Данияла, не давая разглядеть глаза.

– Берегите зубы, молодой человек, в этом напитке очень много сахара.

Фиби прижимает пальцы к вискам и морщится. Потом улыбается Даниялу.

– Лимонад готовила Рози. Сахара там почти нет. Зато он холодный и мокрый.

– Идеально. То, что нужно. Супер. Очень вкусно. Большое спасибо.

Он наполняет последний свободный стакан. Кубики льда со стуком высыпаются на поднос.

– Ох! Извините! Простите. – Он гоняет кубики по подносу, пытаясь переловить их по одному и отправить в стакан. Каждый раз, когда очередной кубик ускользает из-под пальцев или падает в траву, он восклицает: «Ох! Ой! Извините!»

Не в силах смотреть на эти мучения, Фиби подходит к нему.

– Дай мне.

Она берет весь поднос и одним ловким движением высыпает оставшиеся кубики обратно в кувшин.

– Ух ты! Спасибо. Спасибо огромное.

– Рози говорила, что вы врач, молодой человек. А специальность у вас какая? Простите, постоянно забываю ваше имя.

– Даниял. Я… э-э… я хирург. В педиатрическом отделении.

– Ноги лечите?

– Нет, э-э… Детей.

– Дани. Ну, теперь-то точно запомню. В юности все звали меня Рэни. Однажды вы заметите, что вас начали звать Даниэлем, и поймете: вот она, старость.

– Даниялом.

– Ась?

Он прокашливается, улыбается. Стоя спиной к бабушке, Фиби одними губами шепчет: «Извини».

Он едва различимо качает головой – не стой Фиби рядом, и не заметила бы.

– Жутко пить хочется после такого. – Он кивает за дом и делает большой глоток.

– Прости, что так вышло с папой.

– Нет-нет, ничего страшного. Это хорошая возможность узнать его поближе. Довольно сюрреалистичные, надо сказать, ощущения: я столько раз видел его в вечерних новостях, а теперь вместе с ним разделываю мертвую свинью. Но я очень рад с ним познакомиться. Со всеми вами. Спасибо, что пригласили.

– Мертвую свинью? – Ирэн растерянно хмурится.

– Жареный поросенок на вертеле. Я помогал Ричарду подготовить мясо к столу.

Он ставит стакан на поднос и снимает очки. Оказывается, у него очень миловидное лицо. Подышав на стекла, Даниял протирает их носовым платком.

– Пойду найду Ричарда, в смысле, твоего отца. – Он надевает очки и аккуратно складывает платок, прежде чем убрать в карман. – Он хотел посмотреть, как я «управляюсь с ножом». Боюсь, его ждет разочарование, если только он не раздобыл где-то скальпель.

– Если ты смотришь вечерние новости, то должен знать, что наш отец тот еще провокатор. Попроси совета у Майкла, он знаком с отцом почти двадцать лет и знает, как себя вести.

– На самом деле это не намного страшнее пересадки почки. Я справлюсь!

– Не имею ни малейшего представления, что вы там бормочете, но буду признательна, если кто-нибудь из вас поможет мне вернуться в дом.

Даниял немедленно протягивает Ирэн руки.

– Должно быть, мамочки любят вас не меньше, чем ваши пациенты.

Он заливается краской.

– Вы готовы?

Фиби смотрит, как он осторожно берет Ирэн за руки и помогает ей подняться.

– Разрешите проводить вас в дом, мэм.

– Зовите меня Рэни, молодой человек. Дани, верно?

– Да, Рэни.

От заливистого смеха Ирэн брови Фиби ползут на лоб.

Она опускается в освободившееся мягкое кресло, еще теплое после бабушки. Провожает взглядом Данияла и Ирэн, медленно продвигающихся к дому. Визгливо хохоча, Ирэн похлопывает Данияла по бицепсу. В дверях оранжереи они сталкиваются с Рози; та поддерживает бабушку с другой стороны, помогая преодолеть ступеньку, а после легкой походкой направляется к столу, на ходу подбирая лежащие на земле флажки.

– Кажется, бабуля влюбилась.

– Он милый. Подумываешь его оставить?

Рози молча забирается на стремянку, дергает обвязанный вокруг дерева шнур, проверяя, надежно ли держится.

Отсутствие ответа Фиби не удивляет. Рози отточила искусство молчания до совершенства; привычка держать чувства и мысли при себе всегда отличала ее от единокровной сестры. Раньше это приводило Фиби в бешенство. В свое время она перепробовала множество способов, чтобы добиться от Рози ответа. За такие эксперименты ей заслуженно доставалось от матери: наказанием обычно служил домашний арест или воспитательная прогулка по деревне в сопровождении Лиз. Некоторые воспоминания преследуют ее до сих пор, хотя отказ от спиртного требовал, чтобы она добилась прощения не только от Рози, но и от себя самой. Сколько раз она язвительно напоминала Рози о ее положении, о том, что Мэри ей не то что не мать – даже не мачеха, как будто Рози могла об этом забыть. А тот раз, в этом самом саду, когда они отмечали двадцать первый день рождения Фиби, спустя всего несколько дней после того, как Рози пережила страшное потрясение и, естественно, еще не отошла от шока, а она сказала ей «не портить людям праздник»…

Она не может изменить того, что было. Но может попытаться изменить настоящее.

– Как дела на работе, Рози? Мама говорила, ты…

Рози поворачивается к ней спиной.

– Ты же в газете работаешь. Неужели даже первый разворот не смотришь?

– Я имела в виду лично у тебя…

– Очень тяжело, Фиби.

– Может, взять отпуск? Сдать квартиру, а самой поехать куда-нибудь за границу? А?

Рози поворачивается и, прищурившись, смотрит ей в глаза. Фиби готовится к возмущенной отповеди, но Рози только головой качает и уходит в дом.

Фиби трет лицо.

Она была так поглощена мыслями о предстоящей встрече с Эммой, что совсем упустила из виду, сколько предстоит сделать в этом направлении. Они виделись на семейных созвонах в «Зуме», и Рози приезжала к ним вместе с мамой, когда родился Альби, и Фиби как-то естественно предположила, что между ними не осталось обид. Лишь недавно она поняла, что никогда толком не задумывалась, как мировые события повлияли на Рози. Можно винить в этом национальный карантин, расстояние, тяготы материнства в разгар пандемии, но в глубине души она знает, что это отговорки. Разумеется, иногда она вспоминала про Рози, интересовалась, как она поживает, и пересылала смешные видео с Кларой и радугой, которую они вместе нарисовали на окне, но никогда не задумывалась о ней всерьез. Не представляла, с чем ей приходится сталкиваться каждый день. А если уж совсем начистоту, не хотела представлять.

Рози продевает катушку с проводом через открытое слуховое окно оранжереи и возвращается во двор. Синий кабель змеится за ней по траве.

– Если получится взять отпуск, приезжай в гости. Вместе с Даниялом. У нас полно места.

Рози втыкает вилку в розетку, и протянутая Майклом гирлянда загорается. Кажется, что лампочки растут на дереве, как светящиеся фрукты среди серебристой листвы.

– Звучит неплохо.

– Не радуйся раньше времени. Я рассчитываю на услуги няньки в качестве платы за проживание.

Фиби искоса поглядывает на сестру, ожидая реакции на свою дурацкую шутку, но та молча разглядывает лампочки. Тогда она вытягивает босую ногу и касается Рози под коленом.

– Я по тебе скучала.

Рози поворачивается и смотрит на нее с полуулыбкой.

– Я тоже рада тебя видеть, Фибс.

– Ах! До чего же красиво, даже при свете дня! Вот бы еще Майкл нашел свечи!

Мама широко шагает через двор в сопровождении Данияла, который несет два составленных один на другой ящика. Теперь на нем один из фартуков Мэри, и он потеет еще пуще прежнего.

– Ставь сюда, Дани, спасибо.

Мама все еще в комбинации, с бигудями на голове. Ее ненакрашенное лицо сияет.

Иногда Фиби думает, что за последние несколько лет безнадежно состарилась и теперь, в тридцать шесть с небольшим, от ее былой красоты почти ничего не осталось. Все чаще ее охватывает смутная тревога, что ей никогда не придется ловить на себе взгляды вроде тех, что до сих пор бросают на Мэри, когда та выходит в люди. Фиби знает, что ранние подъемы и бессонные ночи наложили на нее заметный отпечаток.

Это еще одна причина, по которой она так страшится предстоящей встречи с Эммой. Она не знает, сумеет ли вынести реакцию сестры на происшедшие с ней перемены. И одновременно в ней сидит какое-то болезненное любопытство, желание узнать, изменилась ли Эмма за минувшие годы так же, как изменилась она.

И снова это чувство. Язык словно разбухает и перестает помещаться во рту, бьется о нёбо, как морское чудовище. Фиби заглатывает теплый воздух в попытке избавиться от этого ощущения. Это же надо: так переживать из-за встречи с человеком, чьего одобрения она никогда не искала. С человеком, от которого она всю жизнь стремилась отделиться.

Может быть, Эмма тоже изменилась до неузнаваемости.

Она не видела ни одной фотографии за последние четыре года.

В моменты слабости Фиби пыталась искать сестру. Затаив дыхание, вбивала ее имя в поисковые системы и соцсети, но крепость виртуальной жизни Эммы оставалась неприступна. Даже если бы Фиби удалось найти ее профиль, она бы вряд ли почерпнула из него что-либо полезное. Эми никогда не любила фотографироваться – даже в те времена, когда еще не научилась зарабатывать на чужих персональных данных, не выдавая своих.

Со слов мамы она знает, что у Эммы «все хорошо». Но от нее самой Фиби за все эти годы не получила ни единого слова. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего с тех пор, как она прислала последние официальные письма и демонстративно удалилась из семейного чата. «Эммелин покидает беседу». Лучше и не скажешь.

– Фиби! – Голос матери заставляет ее вздрогнуть, и Фиби понимает, что задремала в кресле. – Ты нужна в доме. Твой отец пытается одновременно развлекать детей и резать салат на сорок человек.

– Бедный Даниял, страдает там на кухне в своем передничке. Я слышала, как папа отчитывал его за то, что он неправильно нарезал огурцы, – вздыхает Рози, вынимая из ящика бокалы для шампанского.

Мэри перебирает поднос со столовыми приборами.

– Уф… Когда будет шампанское? – спрашивает Фиби, выбираясь из кресла.

Мэри и Рози, побросав свои занятия, смотрят на нее.

– О боже. Я не про себя! Я спрашиваю, когда вы начнете пить. Хочу морально подготовиться.

– Если что, я рядом, Фибс. Если почувствуешь…

– Я в состоянии пережить застолье, спасибо. Сосредоточься лучше на маме. Это твой праздник, мам.

Рози кивает и улыбается, поднимает глаза на огоньки, сверкающие в ветвях.

– Ты выходишь замуж, Мэри!

Мама хлопает в ладоши и смеется. Она выглядит такой счастливой. Фиби вдруг хочется заплакать.

Как они здесь оказались? В какой момент все изменилось? Почему она не заметила, как пролетело время?

В некоторой степени ответ на эти вопросы – алкоголь. Но Фиби кажется, что из памяти стерлись не отдельные вечера, а целые годы. Она не то чтобы совсем выпала из жизни; она регулярно приезжала повидаться с семьей, даже когда жила в Нью-Йорке, но на некоторое время так закопалась в собственные переживания, что перестала замечать очень многое. Она была так поглощена своей карьерой, деньгами, мужчинами, пустотой, которую стремилась заполнить всеми доступными средствами, – что пропустила столько всего. Стареющую бабушку. Лиззи. Она упустила даже момент, когда мама влюбилась.

Удивительно, сколько всего она забыла. И все же некоторые дни, некоторые телефонные звонки – один конкретный звонок – помнит с поразительной ясностью и даже сейчас почти чувствует воздух, окружавший ее в тот момент.