С водительского сиденья ее лица было не видно – в зеркале торчала только маленькая макушка, которая покачивалась туда-сюда. Боковым зрением Ричард улавливал пятна цвета – ее новый спортивный костюм. Бирюзовый велюр и белая отделка: белые резинки на щиколотках и запястьях, белая окантовка капюшона, широкая пластиковая белая молния на кофте. Его маленький подарок – награда за звание старшей сестры. Костюм он купил в «Лиллиуайтсе» в четверг.

В тот день Ричард ушел с работы пораньше и шагал себе к станции «Сент-Пол», когда на него без всякого предупреждения обрушилось нестерпимое, давящее чувство вины, и потому, доехав до «Оксфордской площади», он не стал пересаживаться на линию Виктория, а вышел в город, под пасмурное небо, и свернул на Риджент-стрит. Ничто так не помогало заглушить неспокойную совесть, как трата денег.

Он шатался по первому этажу торгового центра почти час, пока не выбрал золотой кулон и флакон духов для Мэри, потом поднялся по темной деревянной лестнице и с помощью продавщицы подобрал белые фланелевые ползунки с вышитым на воротничке медвежонком. Продавщица уже завернула ползунки в оберточную бумагу, завязала ленточку на фиолетовом пакетике и пробила покупку, когда Ричард спросил, не затруднит ли ее упаковать еще одни, такие же. Продавщица начала развязывать ленточку, но Ричард ее остановил.

– В отдельный пакет, пожалуйста.

Чувство вины преследовало его до самой Пиккадилли. В последнее время оно вообще не отпускало его надолго. Порой Ричарду казалось, что он волочит это чувство за собой, а оно тянет его назад, заставляя спотыкаться от тяжести.

В «Лиллиуайтсе» Ричард выбрал для Эммы спортивный костюм, а потом пошел в паб и выпил две пинты пива, прежде чем спуститься в метро. И всю дорогу до дома заслуженно страдал от переполненного мочевого пузыря.

Эмма на заднем сиденье наконец успокоилась и теперь напевала себе под нос, пальцем рисуя на стекле невидимые узоры.

Забрав дочку из детского сада, Ричард не без борьбы усадил ее на заднее сиденье. Эмма рвалась из рук, как дикая кошка, и наотрез отказалась пристегиваться. Она верещала так, что у Ричарда сдали нервы; он схватил ее повыше локтя и зажал ладонью рот и только потом заметил, что из соседней машины за ним наблюдает женщина.

Дома он усадил Эмму перед телевизором и поставил ей кассету с каким-то диснеевским мультфильмом – выпросил несколько штук у Элисон из «Искусства», сознавая, что им с Эммой, возможно, какое-то время придется пожить одним: когда она родилась, Мэри выписали только через несколько дней. В холодильнике было почти пусто, но Эмма удовлетворилась плавленым сырком и батончиком «Марс». Он понимал, что гордиться тут, в сущности, нечем, и все-таки гордился этими скромными проявлениями заботы и, сидя рядом с перемазанной шоколадом, хохочущей во весь рот дочерью, ощущал неведомое доселе чувство покоя.

Он проснулся на пустом диване на финальных титрах под оглушительный рев духового ансамбля – инструментальной версии песни, которую в мультфильме исполняла парочка нарисованных зверей. На секунду растерялся, не понимая, почему он здесь, в этом доме, пропахшем стиральным порошком и растительным маслом. Нестерпимо хотелось уткнуться носом в ароматные кудри Ди, погладить нежную шею под собранными в пучок волосами.

Но тут Эмма закричала из туалета, что ей надо вытереть попу, и Ричард быстро провел ладонью по лицу.

– Иду!

Никто не предупреждал его, что, помимо прочего, родительство подразумевает бесконечное подтирание поп. Ему всегда казалось, что туалетные дела заканчиваются, когда ребенок вырастает из подгузников. Но хотя три четверти недели он проводил там, где никто не кричал «я покакала!», подтирать чужую попу все равно приходилось по несколько раз в неделю. А скоро придется еще чаще.

Еще две попы.

Что же он натворил.

Он остановился на светофоре и включил поворотник. Проверил время – приемные часы, слава богу, начались всего пять минут назад.

Ричард очень смутно помнил, как искал по дому вещи из списка Мэри, переодевал перепачканную шоколадом и краской Эмму и с боем усаживал ее в детское кресло. Заводя машину, он чувствовал себя так, словно провел раунд против Мухаммеда Али.

Он безмерно уважал Мэри за то, что большую часть недели она проделывала все это в одиночку. Конечно, его мать тоже помогала, и все-таки он понимал, что не справился бы на ее месте. Он бы давно уже собрал чемоданы и смылся. А впрочем, разве не так он поступил?

Строго говоря, это и не было осознанным решением. Он просто остался работать на прежнем месте. Кто-то должен был зарабатывать деньги, оплачивать ипотеку и счета, кормить и одевать семью. После рождения Эммы его зазывали на «Англия Телевижн», но сердце его всегда принадлежало печатной прессе. Хотя все говорили, что у него есть задатки для работы на телевидении, сам он чувствовал, что этот путь скорее подходит Мэри. Люди включали бы телевизор только ради того, чтобы посмотреть на ее лицо, несмотря на несколько лишних фунтов, которые она набрала в последнее время. Лицо Ричарда, как шутили коллеги, «идеально смотрелось на радио». Нет, если уж делать карьеру, то в Вестминстере. Эта перспектива становилась все менее призрачной, все более осязаемой с каждым разговором и каждым рукопожатием. Ну или почти с каждым.

– Вы ничего не хотите рассказать, Ричард? Сейчас, пока шестеренки еще не завертелись?

Ричард широко улыбнулся. Эту улыбку он отрабатывал так же усердно, как навык публичных выступлений.

– Не беспокойтесь, господин министр. Я пришел перетрясти скелеты в вашем шкафу, не в своем.

Может, стоило согласиться на «Англия Телевижн»? Тогда ничего бы этого не случилось.

Ему нравилось думать, что с Ди их свела судьба. Что они оба оказались не в том месте и не в то время, что влечение такой силы невозможно было перебороть. Но глубоко в душе он знал: не появись в его жизни Ди, появилась бы другая. Чего греха таить: такое уже случалось, и не раз. Но ни одна из прошлых интрижек и близко не стояла с тем, что он испытывал к Ди.

Ди.

Думать о ней слишком долго, рисовать в голове ее образ было больно. Физически, по-настоящему больно. Он представлял Ди такой, какой видел ее уходя, когда она лежала в постели: белая простыня, наброшенная поверх бедра, темный кружок соска. Она подложила под голову руку и ласково улыбалась. Эта улыбка подбадривала его, говорила: я благословляю тебя, вместе мы все преодолеем. Точеные грани бриллиантовых сережек, которые он вдел ей в уши вечером, сверкали в лучах утреннего солнца, проникающих в окно ее спальни.

Он ненавидел квартиру Ди и ее соседей, которые ходили в крашеных балахонах психоделических расцветок и смотрели на Ричарда так, словно из него сыпался песок, хотя разница между ними составляла от силы лет десять. Но ее комната, кипа книг у кровати, матрас на полу, разбросанная по ковру одежда, висящий в воздухе аромат – благовония, масло какао и пачули, которое она втирала в запястья… Он любил эту комнату.

Он любил Ди.

И продолжал любить Мэри. Разве нет? Он сам сказал ей это не далее чем вчера, когда наклонился поцеловать в потный лоб, и потом, четыре часа спустя, когда плакал, прижимая к груди их теплую, пронзительно вопящую дочь, всего несколько минут назад пришедшую в этот мир.

Поворачивая, Ричард бросил взгляд в зеркало и увидел у Эммы на лбу зеленое пятно.

Пока он спал, Эмма умудрилась перепачкаться пальчиковыми красками, которые он должен был спрятать, прежде чем забирать дочь из садика.

Мэри завернула баночки с краской в последние минуты перед отъездом в роддом и строго наказала Ричарду вручить подарок Эмме, когда он поведет ее знакомиться с сестрой.

– Ты хочешь ее подкупить?

Мэри зубами оторвала кусок скотча, подышала носом, пережидая схватку, и заклеила краешек упаковки.

– Это подарок в честь важного события. Она должна понимать, что это праздник, а не конец прежней жизни, и бояться нечего.

– А мне полагается подарок?

Она посмотрела на него. Ричард часто видел этот взгляд.

Мэри любила говорить, что в выходные, когда Ричард возвращается домой, у нее словно появляется второй ребенок. Но, может статься, он ведет себя как ребенок именно потому, что к нему относятся как к ребенку. Мэри всегда опережала его на шаг. Складывала его носки в стирку, пока он был в туалете. Заливала кипятком оставленный в кружке чайный пакетик, стоило ему заскочить на минутку в гостиную, чтобы узнать результаты матча по крикету. Она даже начала сама менять перегоревшие лампочки.

С Ди все было по-другому. Ди любила, чтобы вино выбирал он. Ди нравилось, когда он придерживал ей дверь.

Он подумывал завернуть краски заново, но времени не оставалось, да и Эмма уже успела перепачкаться. Поэтому он просто собрал все, что просила Мэри, и мысленно приписал еще один пункт к длинному списку своих прегрешений, который, наверное, вела Мэри. Она не хотела второго ребенка и считала, что ответственность за эту беременность лежит на нем; вероятно, тот факт, что дочь явится знакомиться с сестрой перемазанная красками, вместо того чтобы восторженно сжимать в ручонках упакованный подарок, уже мало что изменит.

На светофоре он вытянул шею и заглянул на заднее сиденье.

Эмма перестала напевать и теперь смотрела в окошко, рассеянно поглаживая мягкий велюр на ноге. В детском кресле она едва дотягивалась до нижнего края окна и казалась в нем ужасно маленькой и уязвимой. Ремень безопасности только усиливал это впечатление. Он проходил слишком высоко, под самым подбородком. Надо бы купить специальный адаптер – или вообще не пользоваться ремнем, как Мэри в своем «вольво». Но Ричарду было спокойнее, когда дочь ездила в машине пристегнутая. Это было одно из многих преимуществ новой модели – ремни безопасности на заднем сиденье.

Он помнил, как ездил на заднем сиденье отцовского «Моррис Майнор». Он любил сползать на пол и сидеть там, ощущая пахом вибрацию двигателя. Зажмурившись, прислушиваться к покалывающему теплу между ног, к непривычным ощущениям от твердеющего пениса. Наверное, именно там, в машине, он впервые осознал, что у него бывает эрекция; этот процесс и поныне был для него сродни чуду. Бесконечный источник блаженства, неразрывно связанный с автомобильными двигателями.

Загорелся зеленый, и Ричард повернул налево, к роддому.

Преувеличенно громко зевнул. На заднем сиденье с готовностью захихикали.

– Ты что, будешь спать в машине, папа?

– Я бы не отказался вздремнуть. А ты, зайка?

Ричарду казалось, что он не спал уже несколько недель, хотя в действительности Мэри лежала в больнице всего три дня. Если все сложится хорошо, к концу недели она вернется домой и можно будет взять малышку на обед к маме. «К маме». Не «к родителям». Он никак не мог к этому привыкнуть.

Память об отце с каждым днем все больше размывалась. Думая о нем, Ричард слышал его голос, чувствовал запах его свитера, пропахшего табаком, видел его лицо – одновременно таким, каким оно было в детстве Ричарда, и незадолго до смерти. Берт словно превратился в собирательный образ из воспоминаний, заменивший собой реального человека, который ерошил Ричарду волосы, когда тот возвращался со школы, и научил его чистить яблоко так, чтобы кожура сходила одним бело-зеленым завитком. За каких-то полгода человек, без которого Ричарда бы и на свете не было, растворился в хаосе обрывочных ощущений.

Ричард закусил губу и, поглядывая в зеркало заднего вида, включил поворотник. Когда он сворачивал на стоянку у роддома, в зеркале мелькнула макушка Эммы, и он еще сильнее впился в губу, вспомнив, как отец души не чаял во внучке. Как сажал ее к себе на колено и, цокая языком, «ехал на базар».

Это был один из доводов в пользу того, чтобы «пойти за вторым». Ему хотелось родить отцу внука. Лучший подарок, который мужчина может вручить отцу, – гарантия, что его род не прервется. К несчастью, Ричард имел неосторожность привести этот аргумент Мэри.

– Так ты ради этого хочешь все это проходить заново? Чтобы фамилию сохранить? А про мою карьеру ты не думал? Про мое тело? Хочешь, чтобы у меня окончательно крыша поехала?

А потом случился тот пятничный вечер десять месяцев назад, когда он вернулся из Лондона и застал Мэри, хихикающую и с порозовевшими щеками, за кухонным столом в компании Лиззи Кинг. Между ними стояла пустая бутылка, а рядом – еще одна, неоткупоренная.

– Ричард! Мой любимый вернулся! Составишь нам компанию?

И на следующие несколько часов она снова стала той девушкой, с которой он познакомился в Кардиффе, – смешливой, с румянцем на щеках и любовью к объятиям. Ричард как будто впервые за три года рассмотрел ее как следует. Он успел позабыть, какая она красавица, как сияет в присутствии людей и как раскрепощенно ведет себя в спальне, не стесняясь высказывать свои желания.

Мэри не хотела этого ребенка. Но Ричард знал, что она никогда не пойдет на аборт. И поэтому он тихонько благодарил бога, в которого не верил, но верила Мэри, за то, что его отец все-таки дождется внука. Наверное, он делал что-то неправильно, потому что через несколько дней после первого УЗИ отец умер.

В больнице было гораздо тише, чем несколькими часами раньше, когда он уезжал. Несмотря на приемные часы, их встретила полупустая стоянка и безлюдные коридоры.

При виде закрытого кафетерия в животе у Ричарда заурчало. Хотя Мэри только и делала, что жаловалась на бесконечные пресные запеканки, которыми кормили в родильном отделении, Ричарду больничная кухня очень даже полюбилась – особенно сырные сконы. До недавнего времени он считал их уделом пенсионеров, но как-то незаметно распробовал и обнаружил, что сконы не так уж плохи, а с кусочком сливочного масла и вовсе объедение.

Очередной признак приближающейся старости – тяга к сконам?

Он сверился с часами. Они уже опаздывали, а Эмма со своими коротенькими ножками за ним не поспевала, но от голода и усталости Ричард сделался раздражительным. Он потянул Эмму за руку, подгоняя ее.

– Ай, папа! Больно!

– Прости, зайка.

Он остановился, глянул на дочь. Эмма смотрела на него широко распахнутыми глазами, готовая идти за ним куда угодно. Заявиться в палату с опозданием да еще и в дурном настроении – плохая идея. Прямой путь к ссоре.

– Пошли, зайка. Купим папе чего-нибудь пожевать.

У двери в палату Ричард вытер пальцы о джинсы, аккуратно сложил пакетик из-под арахиса и спрятал его в задний карман. Потом оглянулся в поисках Эммы. Дочь плелась в нескольких метрах сзади, сосредоточенно обсасывая соленый арахис, который он ей дал. Когда Эмма подошла, Ричард опустился на одно колено и вытянул руку.

– Плюй.

Эмма открыла рот, и в ладонь упала мокрая половинка арахиса. С губ дочери к арахису тянулась длинная ниточка слюны, похожая на паутинку. Ричард потряс рукой, чтобы ее разорвать. Эмма улыбнулась, открыла рот пошире – вторая половинка арахиса, как маленькая бежевая лодочка, покачивалась на розовых волнах языка. В следующую секунду Эмма быстро сглотнула арахис и снова открыла рот.

– Все съела.

Вспомнить бы еще, почему Мэри не давала Эмме орехи.

Боялась, что та подавится? Или у нее аллергия? Когда дочка была совсем крошечная, у нее находили какую-то непереносимость. Что-то, вызывавшее сыпь. Они еще думали, что это и есть причина ее нескончаемого ора. Но вот что это был за аллерген и прошло ли оно с возрастом…

– Ням-ням!

Что ж, выглядела она нормально. В конце концов, они в больнице.

Когда они зашли в палату, Мэри сидела в постели, прикрыв глаза. Такая же усталая, какой он ее оставил, но уже не такая потная. Больше похожая на себя. Ричард заметил, что она причесалась и переоделась в новую сорочку.

В палате Эмма застеснялась. Оглядела приподнятые кровати с незнакомыми женщинами, задернутые шторки вокруг некоторых. Когда они подошли к койке Мэри, Эмма крепко стиснула его руку.

– Смотри, кто пришел тебя навестить, мамочка!

– Здравствуй, моя милая! Какой у тебя красивый костюм. Ты в нем такая взрослая!

Увидев, что мать улыбается, Эмма заметно успокоилась. Оперлась на металлический каркас, протянула наверх руки. Ричард подсадил ее, и она вскарабкалась Мэри на живот; та резко вздохнула, и на мгновение ее лицо затуманилось болью, но она быстро взяла себя в руки и в следующую секунду снова улыбалась как ни в чем не бывало.

– А где моя сестренка?

Перегнувшись через Мэри, Эмма попыталась заглянуть в кювез из оргстекла.

– Смотрите, как заговорила. – Ричард посмотрел на сморщенное фиолетовое создание – свою новорожденную дочь. – Утром она спрашивала, нельзя ли отправить ее обратно.

Мэри засмеялась и обняла Эмму.

– Уж извини, милая, но она будет жить с нами. Не переживай. Нам будет очень здорово вместе.

– Я ее люблю. Я ее люблю больше всего на свете.

Эмма переползла через Мэри и потянулась к Ричарду, который держал ребенка на руках.

Дочь. Не внук для отца. Не сын. Еще одна дочь.

Ричард гордился тем, что присутствовал при рождении своих детей. Еще больше он гордился, что ходил с Мэри по врачам и сопровождал ее на УЗИ. Главным мотиватором для него было выражение ужаса, возникающее на лице матери при мысли о его участии в подобных вещах.

– Это ведь и мои дети тоже, мама. Времена теперь другие.

Но первую диагностику у Ди он пропустил. Потому что она даже не сказала ему, что беременна, когда поехала на УЗИ.

Как это часто бывало в жизни Ричарда, все произошло в самое неподходящее время. За беременностью Мэри последовали долгие недели ссор. Потом умер отец, и ему пришлось заниматься организацией похорон; потом они с матерью разбирали отцовские вещи, и Ричард был ошеломлен глубиной собственного горя. А потом поползли шепотки об открывшемся окошке возможностей, случился тот самый ужин в «Карлтоне», закончившийся попойкой, а наутро он проснулся в постели Ди с кристальной ясностью в голове. Так продолжаться не может, сказал он ей. Им больше нельзя видеться. Он должен стать другим человеком. Ради дочери. Ради сына, которого, быть может, носит его жена.

Он не знал, что уже тогда – когда Ди поджала губы, натянула джинсы и застегнула мятую рубашку на безупречных мягких сосках, – уже тогда их клетки множились внутри нее, делились, росли, образуя осложнение, которое он не мог – хотя теперь прекрасно понимал, что должен был, – предвидеть.

Дочь открыла глаза. Радужка была почти черная, неподвижная, неспособная фокусироваться. Лицо опухшее, помятое в хаосе родов; волосы слиплись от белой смазки и облепили голову.

– Фу! – Эмма отпрянула в ужасе. – Какая страшненькая!

Мэри улыбнулась Ричарду. Она предупреждала его об этом – что старшие дети могут испытывать отторжение.

– Все новорожденные сначала страшненькие. Ты тоже была – сморщенная, как чернослив.

Он скорчил рожу для наглядности. Мэри цыкнула. Эмма рассмеялась. Хоть кто-то способен оценить его шутки.

– Я была желтенькая, когда родилась.

– И ужасно ворчливая. Ни на минутку не разрешала выпустить себя из рук. – Мэри прижала ее к груди, и Эмма просияла.

Ричард опустил глаза на новорожденную дочь. Эмма в чем-то была права: она действительно выглядела забавно. Непропорционально огромные глаза, хохолок слипшихся волос, иссеченный глубокими морщинами лоб. Она напоминала крошечного старичка.

В горле встал ком.

Она напоминала его отца.

Он продержался четыре месяца, прежде чем сдаться и позвонить Ди.

Четыре месяца той самой жизни, которой он, по мнению жены, матери и коллег, жил последние три года. В понедельник утром он уезжал в Лондон, в пятницу вечером – иногда в субботу, если к вечеру приходил особенно сочный материал, – возвращался в Суффолк. Ужинал в съемной квартире тостами с яичницей и тостами с фасолью, иногда позволял себе пастуший пирог в пабе, порой обходился чипсами, свиными шкварками и пивом, а еще – в последнее время все чаще – посещал ланчи в окрестностях Уайтхолла, на которых обсуждались «возможности» и «мозговой штурм». Но однажды в пятницу он проснулся с такой тоской по прикосновениям, с такой острой необходимостью чувствовать себя желанным, что, едва одевшись, еще до выхода на работу позвонил Мэри.

– Спустило колесо. А на работе сегодня жуткий завал. Придется заночевать в Лондоне и заехать с утра в мастерскую. Не переживай, к приходу Кингов буду дома.

Своего обещания Ричард не сдержал. Он доехал до Суффолка только в следующие выходные. Потому что в тот день, в пятницу, он оторвал глаза от газеты как раз в тот момент, когда Ди вошла в фойе в облегающем лиловом платье. И когда она повернулась боком и он увидел едва заметные перемены в ее силуэте, все его планы и чаяния разлетелись на кусочки.

С тех пор – с того момента, как он накрыл ладонями ее тугой живот, – он отказался от идеи отказаться от Ди. Отказываться от Мэри он не собирался тоже. В сущности, все было как прежде: он маневрировал между двумя жизнями – семья и беременная жена тут, работа и беременная любовница там – и по большей части это работало. По большей части – если не заглядывать далеко в будущее и сосредоточиться на настоящем – все шло хорошо.

Но сегодня в два с небольшим часа пополуночи, когда этот запеленатый комочек пришел в мир, Ричард вдруг осознал, что понятия не имеет, что делать; суровая реальность накрыла его целлофановым пакетом и с каждой секундой все туже затягивалась на шее.

Он вздохнул, с усилием переключаясь на другую тему.

– Что там пророчат пятничным детям?

– Пятничным детям? – рассеянно переспросила Мэри, заплетая косички Эмме.

– Ну знаешь: «В понедельник рожден – красотой не обделен, во вторник придет – удачу обретет…» Она родилась в два с чем-то в пятницу. Так что там про пятницу?

– По-моему… Я вечно забываю конец. В понедельник рожден – красотой не обделен, во вторник придет – удачу обретет, в среду придет – скорби хлебнет, в четверг рожден – талантом одарен, в пятницу родится – дом любовью озарится, в субботу родится – много будет трудиться, а дня Господня дитя… Конец не помню. Что-то делает шутя.

– Дня Господня?

– Это значит воскресенье, милая. Воскресенье – особенный день, когда все отдыхают.

– Получается, твоя младшая сестричка принесет нам много любви.

Большой рот Мэри расплылся в улыбке.

– Целый дом любви. Правда здорово, Эми?

– А я когда родилась, мама?

– В среду! – Он улыбнулся Мэри, как пес, ожидающий похвалы за хорошее поведение, но Мэри посмотрела на него как-то странно.

– А что говорится про среду?

– Это просто глупый стишок, Эми. Расскажи, что ты кушала в садике?

Ричард нахмурился на эту очевидную попытку перевести тему.

– В понедельник рожден – красотой не обделен, во вторник придет – удачу обретет, в среду придет – скорби хлебнет…

Ах вот оно что.

– Что такое скорбь? – Маленький лоб Эммы напряженно нахмурился.

– Ну… – Теперь Мэри выглядела еще более усталой, чем раньше. Под глазами залегли глубокие тени. – Это всего лишь стишок, но это значит, что такого ребеночка ждет много испытаний.

– То есть соревнований?

– Именно. – Ричард энергично повернулся, обошел кровать вместе с ребенком и присел на краешек матраса рядом с Эммой. Под полиэстеровым пледом скрипнула накрахмаленная простыня. Он поднес младенца поближе к Эмме. Та нырнула под руку матери, застенчиво зарывшись носом в пространство между ее грудью и приподнятой подушкой.

– Эмма? Хочешь поцеловать сестричку Фиби?

Она закопалась еще глубже, полностью спрятав лицо за материнской спиной.

– Ну что ты, Эми? Помнишь, о чем мы говорили? – Мэри погладила ее по волосам, заплетенным в две неровные косички.

Ричард осторожно поднес к ней спящего младенца.

– Поцелуй ее, Эми. Расскажи Фиби, какая хорошая у нее старшая сестричка.

Секунду дочка обдумывала его слова, потом кивнула и подалась вперед.

– Только осторожно.

Эмма клюнула сестру в щеку, наклонилась к ее уху и прошептала:

– Я буду о тебе заботиться. Всегда.