Ричард заходит за угол дома и вытирает руки о джинсы.

Запах свиньи преследует его. Ее телесные жидкости пропитали одежду.

К горлу снова подкатывает тошнота.

Пару раз, когда они поднимали тушу, Ричард подбирался к этой опасной грани вплотную. Держаться удавалось исключительно силой воли. В какой-то момент пришлось сглотнуть уже подступившую к горлу отвратительную массу – полупереваренный завтрак. Лишь отчаянная решимость помогла ему не залить нового парня Рози супом из апельсинового сока, кофе и жеваного хлеба.

Ему-то легко, этому Дани, он привык возиться с телами.

Ричарду, напротив, в последнее время все труднее было отделить мясо – особенно в сыром виде – от того, чем это мясо было раньше.

Сложно сказать, когда это началось.

Он помнит, как пару лет назад – или еще раньше? – готовил ногу ягненка. Он высвободил ее из пластиковой упаковки – порядок. Сделал ножом надрезы, начал заталкивать зубчики чеснока и веточки заранее подготовленного розмарина. За свою жизнь Ричард проделывал эту операцию десятки, если не сотни раз, но когда он растянул надрез пальцем, чтобы освободить место для очередного букетика розмарина, перед глазами вдруг встал живой барашек с пушистой шерсткой, скрывающей те самые мышцы, в которые он только что втыкал нож. В голове замелькали движущиеся картинки: маленький ягненок скачет по лугу, высоко задирая ножки. Потом Ричард с ужасающей четкостью представил, как сокращаются и растягиваются его сухожилия. А потом – он мог бы поклясться, что ему не почудилось, – услышал, как воображаемый ягненок тоненько блеет, призывая маму.

В тот раз – в последнюю Пасху, которую они отмечали не вчетвером, – Ричард отказался от ягнятины, сославшись на несварение.

– Изжога. Переел шоколадных яиц.

Все закатили глаза от такого беспрецедентного обжорства. С тех пор проблема только усугублялась.

Смотреть на готовое блюдо было проще. Если готовит кто-то другой, от процесса можно отрешиться. Приобретенное отвращение к мясу раздражало и причиняло массу неудобств. Ричард был мясоедом всю жизнь и вырос в сельской местности, где дважды в неделю устраивали аукцион скота, услышать который можно было буквально с порога дома.

Когда дочки были маленькие, он всегда объяснял им, что свинина – это мясо свиньи, а говядина – это корова, и с готовностью рассказывал, почему курица, в отличие от своих млекопитающих собратьев, не удостоилась отдельного посмертного названия. Да что там – он с удовольствием позировал с бургером в разгар коровьего бешенства! Но потом по какой-то неведомой причине все изменилось.

Может быть, отчасти поэтому Мэри выбрала для сегодняшнего застолья поросенка на вертеле. Эффектное праздничное блюдо, сказала она, которым легко накормить целую толпу, да и тебе будет чем заняться. Ты ведь говорил, что хочешь помочь, сказала она, ты говорил, что хочешь внести лепту, взять на себя праздничный стол. Я подумала, сказала она, что тебе понравится процесс. К тому же я обожаю жареную свинину.

Что-то в ее взгляде подсказывало, что это была проверка.

За минувшие годы она много раз проделывала этот трюк, расставляла такие вот маленькие капканчики. Брала его на слабо, устраивала проверки на прочность. Почти всегда дело заканчивалось капитуляцией: Ричарду приходилось просить прощения, унижаться, признавать, что да, он лицемер, да, он был неправ, да, он снова пытался что-то от нее скрыть.

Он это понимает. Мэри наказывает его. И, наверное, по делу.

И когда она захотела поросенка на вертеле, Ричард без вопросов взялся за работу.

Каждый этап этого процесса стал для него тяжким испытанием. Долгими ночами он лежал без сна, терзаясь сомнениями: не ошибся ли он, заказав поросенка с неотделенной головой? Потом ездил к мяснику и своими руками грузил в багажник тяжеленную тушу, невольно вспоминая тот фильм, где Ричарду Гиру пришлось избавляться от тела любовника жены. И вот теперь он насаживает поросенка на вертел в компании не к месту нарядного парня Рози, от вежливости которого становится не по себе.

Волна тошноты, поднявшаяся в нем при виде развороченной грудной клетки, рвотные позывы, которые он едва сдержал, когда, проталкивая вертел в пасть, заметил, что у свиньи удалены зубы, заевшее в голове «„Хрю-хрю“, – говорила довольная мать, а детки визжали: „И-и“»[8], когда он вращал ручку, разжигал угли, закрывал крышку жаровни, – всё, всё это было частью его покаяния.

Его покаяние не закончится никогда.

Он оглядывает сад. Рози несет поднос со стаканами и большим кувшином домашнего лимонада. На ее длинных ногах и руках поблескивает свежий слой солнцезащитного крема.

В этот момент она поразительно похожа на мать. Если прищуриться, можно на секунду подумать, что это Ди стоит у стола в растянутом купальнике и разливает напитки, покачивая головой под… – Кто это, к слову? Неужели Пол Саймон?

Ричард сто лет не слышал этот альбом.

Он прижимает руку к груди, приглаживает волосы, стирая с висков капельки пота.

Невыносимая жара.

Мэри хорошо придумала: стоит в тенечке, в этой своей тонкой струящейся штуковине. С бигудями, без капли косметики – ну чисто девчонка, которая возится с подсолнухами.

Прощайте, подсолнухи!

Вчера утром он видел в открытое окошко ванной, как Мэри их срезает. А позже, во время ежедневного ритуала по сбору раскладушки и превращения его спальни обратно в мастерскую Мэри, поймал себя на том, что улыбается во весь рот. Конечно, глупо обижаться на цветы за то, что Мэри уделяет им столько внимания. Особенно когда рядом несколько человек, куда больше заслуживающих его нелюбви. Но каждый день – каждый час – Ричард все острее сознает, что время, которое он может провести рядом с ней, подходит к концу.

Рука взлетает к кадыку, натыкается на щетину. Надо будет как следует побриться перед церемонией.

Он выходит во двор и замечает под деревом Фиби. На плече у нее спит младенец в белой жилеточке. Маленький Альби. Его внук. Сын Фиби и Майкла.

От одной мысли о Майкле Ричард начинает закипать. Куда он подевался? С самого утра где-то прячется. Он ведь должен был помогать Мэри с декором, а еще обещал подготовить все для танцев. Видать, снова ушел на пробежку, фланировать по деревне в надежде, что какой-нибудь папарацци его «случайно заснимет» из кустов. Самолюбие этого типа взлетело до небес, когда он раскрутился.

С другой стороны, этот тип подарил Ричарду его цыплят. Его радость. Он ищет глазами Клару, бросает взгляд на наручные часы. Ага, полуденный сон. Ну ничего, осталось немного. Скоро можно будет ее разбудить. Это его любимый момент – когда внучка еще сонная и позволяет себя обнимать.

Мама тоже спит. Дремлет в кресле, которое он вытащил утром в сад.

До чего все-таки странно видеть домашнюю мебель здесь, на лужайке. То ли еще будет на следующей неделе, когда весь этот скарб начнут грузить по фургонам. Каждый предмет – кусочек их жизни.

В сентябре будет сорок пять лет. Сорок пять лет с тех пор, как он сел в том кардиффском баре и оглянулся на смех, чтобы посмотреть, кому он принадлежит.

Сорок пять лет.

– Поросенок в жаровне!

Все взгляды обращаются на него. Фиби хмурится и прижимает палец к губам. Мама вздрагивает и просыпается. Выпрямляется в кресле, стирает большим пальцем слюну с уголка рта.

Он подходит к Мэри и берет у нее почти опустевший стакан. Допивает остатки лимонада, наливает из кувшина еще и одним движением осушает до дна.

– В горле пересохло с этой готовкой.

Он похлопывает себя по груди и довольно отрыгивает.

– Бедная хрюшка. – Рози у дальнего края стола надувает губы.

– Ее для этого выращивали, цветик.

Он чувствует, что Мэри наблюдает за ним, вскинув брови. Не глядя ей в глаза, он наполняет еще один стакан и подносит матери.

– Попей, мама. А то засохнешь тут, как изюм.

Ирэн берет у него стакан, пробует.

– О нет, слишком сладко. Не для того я зубы берегла, чтобы они выпали от стакана газировки.

– Как хочешь.

Он забирает у нее стакан и допивает одним глотком.

– В этом доме до сих пор пьют из одной посуды? Фе-е-е.

Ричард подмигивает Фиби, и та с улыбкой закатывает глаза.

– А где Даниял?

– Твой бойфренд пошел освежиться. – Ричард улыбается Рози и наливает себе еще лимонада; в кувшине позвякивают кубики льда. – Похоже, этот поросенок… как бы сказать… потребовал от него много усилий.

– Папа!

Рози поворачивается к дому и, качая головой, уходит.

– Он сам предложил!

– Свинство с твоей стороны, пап.

– Я был открыт к предложениям. И он предложил. Что-то я не слышал, чтобы твой партнер предлагал помощь. Ловко он улизнул от работы, а?

– Мама сама попросила Майкла съездить в город. А так бы он тоже помогал.

– Из вашего уголка феминисток предложений помощи тоже не поступало.

– Я слежу за твоим внуком. Я бы с радостью помогла, если бы не таскала его на себе. И, между прочим, я не отношу себя к феминисткам.

– Да, точно. Я уже и не пытаюсь поспеть за твоей переменчивой самоидентификацией, милая.

Мэри бросает на него предупреждающий взгляд. И Ричард кивает, делает глубокий вдох, высыпает в рот ледяную кашицу со дна стакана и хрустит ею.

– Дани привык резать тела, Фиби. Кому, как не ему, заниматься поросенком?

– Уж извини, но если исходить из принципа естественного распределения обязанностей, то просить вегетарианца насадить на вертел мертвую свинью – довольно сомнительное решение.

– Мы с ним сейчас пойдем резать салаты, так что у него будет шанс отвести душу. Пусть устраивает огуречную бойню, мне не жалко.

– Ричард.

– Ведешь себя как говно, пап.

– Чуть больше уважения к отцу, пожалуйста!

Его негодующий возглас тонет в хохоте: запрокинув головы, бывшая жена и дочь смеются над ним.

В этот момент его посещает хорошо знакомое чувство: осознание, что в его руках сосредоточена власть над атмосферой всего дня. То, как он отреагирует на их смех – явное неуважение к его просьбе, – определит судьбу этого дня. Отшутится – и они спокойно вернутся к приготовлениям; он пойдет на кухню резать салаты, Мэри с девочками закончит украшать сад, потом все переоденутся в нарядное, приедет Эмма, и они дружно поднимут бокалы и отправятся в церковь, а вечером будут пить, смеяться и танцевать.

Но можно поступить и по-другому.

Он на это способен. Он уже делал так раньше. В его власти уничтожить этот день.

И сейчас, пока Мэри и Фиби смеются над ним, ровно так ему и хочется поступить. Желание повергнуть этот день в хаос точит его, как голод. Ему хочется опрокинуть стол. Сорвать свадьбу, испортить Мэри праздник. Хочется сказать своим взрослым дочерям и их мужикам проваливать, разъезжаться по домам. Хочется закричать на Мэри. Швырнуть и разбить стакан. Сказать: я передумал, тупая ты ханжа. Хватит меня наказывать. Да, я тебе изменял. Это было много лет назад! Сколько можно?

Она, черт возьми, тоже не святая.

Но ничего такого Ричард не говорит. Вместо этого он смеется.

Он заталкивает все эти уродливые мысли подальше и смеется над собой вместе с дочерью и бывшей супругой.

– Над чем смеемся? – Голос матери звучит трескуче, как помехи в телефонной трубке. Она с усилием выпрямляется, выныривает из недр кресла на свет и выглядывает из-за спинки.

– Бабуля! Хорошо поспала? – Голос Фиби все еще искрится весельем.

– Я не спала, а просто сидела с закрытыми глазами. Я уже встаю. Я не из тех лентяек, которые сидят сиднем целыми днями.

– Мне не понять. Моя бы воля, я бы вообще не вставал.

Ричард выдвигает из-под стола обеденный стул, опирается на него спиной и, заложив руки за голову, подставляет лицо солнцу.

– Как же, как же. Праздность – мать всех пороков, Ричард.

Ирэн резко охает. Потирает бедро. Подол слегка задирается, и Ричард видит ее узловатое колено. Перед глазами снова встает поросенок: прозрачная кожа, бледные волоски, подсвеченные солнцем. Его передергивает, и он отворачивается, чтобы скрыть гримасу.

– Проклятое бедро. Я, знаешь ли, упала, Фиби. Перенесла операцию.

Ричард закатывает глаза, поглядывая на Мэри. Та с невозмутимым лицом возвращается к цветам.

– Я знаю, бабушка.

– Очень оно меня беспокоит. А врачи только хуже сделали.

– Вот уж вряд ли, мама…

Не обращая на него внимания, Ирэн переводитвзгляд на ребенка, спящего у Фиби на плече.

– Малыш Альби. Твой дедушка, Фиби, был бы рад с ним познакомиться. Твой дедушка, мой первый муж, – его звали Альберт. Чуть-чуть не дожил до твоего рождения. Я звала его Бертом. Альби – это ведь то же самое имя? Альберт, как твой дедушка.

– Какое совпадение! – Стоя спиной к матери, Ричард закатывает глаза.

– Я его в честь дедушки и назвала, бабуль.

– Правда? Как мило. – Ирэн облизывает губы. – Знаешь, когда мы познакомились, он был в стельку пьян.

– Это многое объясняет. – Негромкий комментарий Мэри остается незамеченным для всех, кроме Ричарда. Он пропускает его через себя, чувствуя, как внутри шевелится червячок недостойного веселья, и позволяет себе ухмыльнуться одним уголком губ.

– Мы с Бертом были такой красивой парой. Познакомились совсем еще детьми. Прямо как ты со своим Майклом.

Ричард переглядывается с Мэри поверх стола, и оба быстро отводят глаза, чтобы не искушать судьбу.

– У меня, знаешь, тоже были женихи-иностранцы, Фиби. Во время войны. Я всегда была девушкой широких взглядов.

– Бабушка, Майкл – британец.

– О, у меня было столько женихов – всех не упомнишь. И на свидания мы ходили. Хоть вам и хочется считать, что это ваше изобретение, все уже придумали до вас. Целая толпа женихов – и до, и после вашего дедушки. В войну такое было в порядке вещей.

– Представьте, Ирэн, вы ведь могли выйти за какого-нибудь канадца!

Ричард понимает, что делает Мэри: умело подкидывает свекрови тему для обсуждения, направляя беседу по накатанным рельсам. И откуда у нее столько терпения? За последние годы он много наблюдал за ней, за тем, как легко и терпеливо она общается с этой женщиной – незнакомкой, в которой Ричард едва узнает ту женщину, что произвела его на свет.

– Вы бы тогда все были канадцами.

– Это не так работает, мама.

– Ну конечно, ты же у нас эксперт, Ричард. Кому, как не тебе, знать, что такое иметь по семье в каждом городе.

Ричард косится на Мэри. Он готов поклясться, что та ухмыляется, опустив голову.

Он не упустит этого шанса.

– Там ведь, кажется, одни равнины да горы? Думаю, мне бы там не понравилось, слишком много медведей и дикого зверья. А вот у тебя, Мэри, в Канаде наверняка есть какая-нибудь родня. Ты не в курсе?

– Не припомню.

– В Канаде полно шотландцев. Они туда ехали ради золота. У всех шотландцев нюх на деньги.

Его черед ухмыляться. Он видит, как Мэри поджимает губы.

– Но я-то – я ведь девушка городская. Я никогда не любила провинцию. Слишком много мужичья. Все про всех знают. Не так уж плохо вы придумали, если все взвесить. Мне нелегко было жить в захолустье: тут ведь и пойти некуда. Моя бы воля, Фиби, – я бы, как Берт умер, вернулась в Лондон, в Ист-Энд. Но тут родились вы, девочки, и я поняла, что нужна вашей матери. А потом эта история с изменой Ричарда, а потом мать Рози наложила на себя руки. – Ирэн закрывает глаза и, помолчав, продолжает: – Да, я всю жизнь… – Она умолкает и обмякает в кресле, как будто на середине предложения села батарейка. Потом резко вздыхает и, не открывая глаз, произносит: – Я сегодня не приду. Спасибо за приглашение, Мэри.

– Не выдумывай, мама!

– Господи, Ирэн, вам даже идти никуда не надо. Праздник будет тут, в саду! Вы тут живете.

– Жила. Вы ведь меня выпроваживаете. Уж простите, что мне не до праздника.

– Бабушка!

– Не надо на меня кричать. – Она складывает руки на коленях. – Я поужинаю у себя в комнате.

Ричард наблюдает. Мэри, не открывая глаз, набирает в грудь воздуха. Ричард вдруг понимает, что ему интересно, нарушит ли та собственные правила. Но Мэри выдыхает, открывает глаза, кивает своим мыслям и, улыбаясь, наклоняет разделочную доску, так что обрезки стеблей с плеском падают в ведро.

– Как скажете, Ирэн. Меня сегодня ничего не расстроит.

Продолжая улыбаться, она берет ведро и уносит его в дом.

– Бабушка, ты ведь знаешь, что это скорее отель, чем дом престарелых, и к тому же рядом с папой. Ты ведь сама всегда мечтала вернуться в Лондон.

– Отстань от меня, Фиби.

– О, малыш проснулся! – Ричард подходит к дочери, забирает у нее младенца и по-хозяйски перекладывает к себе на плечо. – Как настрой, пуговка? Готова?

– Честно говоря, я до последнего не верила, что она приедет. – Фиби соскребает с кожи засохшую полоску срыгнутого молока. – Она точно знает, что мы все здесь?

– Знает.

Фиби тяжело вздыхает. Наклоняется вперед, упирает локти в колени и, спрятав лицо в ладонях, начинает раскачиваться взад и вперед.

– Сегодня не до ваших обид. Не вы сегодня главные. Ни ты, ни твоя сестра, ни Майкл, ни Рози, ни я. – Он поворачивается к Ирэн. – И даже не ты, мама. Сегодня главная Мэри.

Фиби опускается еще ниже, уронив голову меж коленей. Из-под ладоней и свесившихся на лицо волос ее голос звучит глухо:

– Знаю, знаю.

Из дома доносится пронзительный визг. Фиби вскидывается, как от разряда тока.

– Мама! Мама! Мама!

Истошные вопли Клары доносятся из открытого окна спальни. Фиби вскакивает, одним неуловимым движением оказывается рядом с отцом и пытается забрать у него сына. Но Ричард, попятившись, выставляет перед собой ладонь.

– Я схожу, пуговка.

– Точно? Его нужно переодеть, а Клара потребует вкусняшку, и я обычно разрешаю ей посмотреть одну серию…

– Я вполне способен поменять подгузники и управиться с пачкой сырных крекеров. Что бы ни говорила твоя мать.

– Сегодня она главная, не забывай!

– Да, да, сегодня у твоей матери праздник. Знаю. Никакой ругани. Никакой политики. Все улыбаются. Все дружат. Приказ понятен. – Ричард салютует ей и направляется к дому. Не успевает он пересечь двор, как неподвижный воздух раскалывается на тысячи осколков: Клара, оперная дива, разбивающая пением стаканы, берет вторую ноту.