Мэри с испуганным вздохом села в пустой постели.

Что за звук ее разбудил? Может, ей приснилось?

Нет, это опять они. Птицы в саду, которые кричат так, будто кто-то стоит под окном и смеется над ней.

Якка, якка, якка.

Мэри повернулась к окну. Между шторами, которые она неплотно задернула перед сном, пробивался серый свет. Значит, еще совсем рано, только-только рассвело.

Ричарда рядом не было, из чего она заключила, что сегодня не выходной. Вчера был базарный день, потому что Ирэн с недовольным видом притащила ей полосатый пакет с овощами. Выходит, сегодня четверг.

Четверг, один день до приезда Ричарда. Еще один день наедине с младенцем.

Она справится. Всего один денек.

Мэри снова легла и уставилась в потолок. Она до сих пор не выбрала люстру. Вид голой лампочки, свисающей на изогнутом проводе, действовал на нервы, напоминал о бесконечном списке того, что еще предстоит сделать, прежде чем они смогут назвать это место домом.

Она посмотрела на окна. Шторы, которые Ричард привез из хозяйственного универмага, не сочетались абсолютно ни с чем в этой комнате. Но Мэри жест оценила: Ричард нечасто задумывался о таких мелочах, к тому же шторы были именно такие, какие она выбрала бы сама. Яркой расцветки, с простым геометрическим узором – отлично впишутся в интерьер, когда они перекрасят стены и снимут этот жуткий ковер.

То, что предыдущие владельцы не боялись экспериментировать с цветом, стало очевидно, едва риелтор открыл перед ними входную дверь, но смотреть на хозяйскую спальню было почти физически больно.

– Проклятье, вы не предупреждали, что в этом доме жила Барбара Картленд!

Все было розовым. Ковры, стены, потолок, даже плинтуса. Мэри говорила Ричарду, что ремонт в спальне нужно сделать до переезда, иначе до этого может не дойти никогда. Но из-за работы Ричарда и ребенка переезжать пришлось в спешке, и, поскольку это была единственная спальня со своей ванной, ей, взрослой женщине, пришлось поселиться в комнате для Барби.

За окном заурчал двигатель: к дому приближалась машина. Солнца было еще мало, и она ехала со включенными фарами; пятна света скользнули по шторам, когда машина свернула в переулок. Тарахтение мотора стало громче. Напротив окна ее спальни машина притормозила. С замирающим сердцем Мэри склонила голову, прислушалась. Может, Ричард решил устроить сюрприз и приехал пораньше? Она затаила дыхание в ожидании шороха гравия. Но вместо того чтобы свернуть к дому, машина снова затарахтела, и звук начал удаляться. Для любопытных соседей рановато. Может быть, кто-то из деревенских притормозил по дороге на работу, чтобы поглядеть, как они обустроили дом?

В плане ремонта они ни на йоту не приблизились к воплощению ее планов, но Мэри с радостью провела бы экскурсию любому изъявившему желание, пусть даже из праздного любопытства. Она уже дошла до той степени отчаяния, когда готова была пригласить в дом любого, кто согласился бы поговорить с ней по-человечески, а не вопить во всю глотку.

Мэри жила в деревне уже почти месяц, но все еще толком ни с кем не познакомилась. Один раз, когда вышла на прогулку с раскапризничавшейся Эммой, она поздоровалась с женщиной, катившей перед собой коляску со спящим малышом лет трех, и еще как-то раз помахала чудному седовласому садовнику, который приходил к ним ухаживать за клумбами, но пока не набралась смелости, чтобы непринужденно захаживать к соседям за сахаром. Да, за церковью жили Лиззи с Иэном – и это стало одним из решающих факторов при выборе дома, – но оба работали, да и не помешало бы расширить круг общения. Хорошо бы познакомиться с такой же, как она, новоиспеченной мамочкой. Да, нужно будет вплотную заняться поиском друзей. Мэри вовсе не улыбалось превратиться во вторую Ирэн.

Живя у свекров, Мэри далеко не сразу поняла, что редкие гости, которые бывали в доме, приходили к Берту; большинство были членами местного ротари-клуба или деловыми партнерами, которых он приглашал ради бизнеса. Из женщин в доме бывали разве что жены и секретарши приглашенных. Постепенно Мэри начала замечать, что в рассказах Ирэн фигурируют исключительно участники войны или люди, с которыми она общалась еще до войны, в Лондоне, да еще незнакомцы, которых Ирэн считала достойными осуждения или презрения. Мэри даже ловила себя на том, что жалеет свекровь. Подумать только: прожить тридцать с лишним лет на одном месте и ни с кем не подружиться. Мэри бы точно спятила, если бы Ричард оказался единственным человеком, с которым можно поговорить. Каждый божий день она с теплом вспоминала свиней, благодаря которым в ее жизни появились Иэн и Лиззи.

Мэри зевнула и повертела головой на подушке, разминая шею.

Одно хорошо: если сегодня четверг, значит, скоро выходные. А выходные – это не только отупляющая рутина воскресных обедов у Ирэн, но еще и субботнее карри в компании Иэна и Лиззи. Никакой готовки все выходные. И целых два свободных утра: в пятницу вернется Ричард, а значит, она сможет просыпаться когда захочет, а не по первому плачу Эммы.

Если, конечно, организм позволит ей отоспаться. К ее немалой досаде, в последнее время она все чаще просыпалась ни свет ни заря, как сегодня.

Птицы в саду снова затрещали, и тихонько, будто вздохнул кто-то, зашелестели ивовые листья. Мэри затаила дыхание и прислушалась. Ее дерево. Оно даже звучало красиво.

За звуками сада негромко рокотал двигатель: в поле работала техника. Ворковали вяхири, время от времени где-то вдалеке пронзительно вскрикивал фазан. Мэри прислушалась к звукам в доме. Бульканье в радиаторе у лестницы. Капающий кран в ванной. Но ни одного звука, производимого человеком. Прекрасная, упоительная тишина.

В соседней комнате спала Эмма. Мэри представила, как ее маленькое личико подергивается во сне.

Сны. Боже, как она скучает по снам. Чтобы видеть их, нужно спать, и спать крепко. А вместо этого она лежит тут и смотрит в потолок. Снова.

Якка, якка, якка, якка.

Мэри застелила покрывало. Чего валяться, раз уж все равно проснулась.

Обуваясь, она взяла с тумбочки будильник. Меньше трех часов с того момента, когда она сняла тапочки. Последний раз она вставала по будильнику в 02:00, чтобы ударить молочным снарядом на опережение.

Если представлять все в виде игры, становилось легче. Дочь была маленькой машинкой. Игра заключалась в том, чтобы не давать топливному баку опустеть. Задачей Мэри было любой ценой поддерживать достаточный уровень топлива и не допускать перебоев при зажигании.

Она проверила, правильно ли выставила будильник, когда возилась с ним в темноте, сунула в карман пижамы и ласково похлопала по ткани. Ее маленький союзник.

Протопала по ненавистному ковру к туалетному столику и критически осмотрела отражение в овальном зеркале.

Как побитая собака, господи.

Она выдавила из незакрытого флакона «Ойл оф Юлэй» каплю розовой сыворотки и втерла в кожу. Теперь она выглядела как побитая собака, которая следит за собой. Потом взяла со столика помаду без крышки, мазнула по губам, почмокала, нанесла по точке на скулы, ущипнула себя за щеки. Улыбнулась своему отражению, вздохнула и отпила остывшего чая из кружки, забытой среди косметики. Скривилась, пригляделась получше – на поверхности чая плавали пылинки. Сколько он тут стоит? Секунду поразмыслив, она залпом допила чай. Накинула халат, лежащий поверх горы одежды на стуле, и вышла, вполголоса ругнувшись на сваленные у двери и до сих пор не разобранные коробки, о которые ушибла палец.

Она прошла по коридору, застеленному потертым ковром, медленно ведя рукой по рельефному узору на обоях. С ними тоже надо что-то решать, с этими уродскими обоями. Большинство комнат они оставили как есть, но у лестницы, в холле и туалете на первом этаже стены были оклеены тиснеными обоями, и из-под зеленой краски проступали психоделические узоры. Сама текстура завораживала Мэри, а выпуклые узоры было приятно гладить пальцами, но стоило задержать на стенах взгляд, как ее начинало укачивать. Пользуясь туалетом на первом этаже, Мэри всегда смотрела в пол, чтобы избежать приступа морской болезни. Хотя не исключено, что дело было в усталости.

Еще в доме Ирэн и Берта она прочла статью, в которой рассказывалось о том, как депривация сна применялась в качестве пытки. О том, что, лишив свое тело – свой мозг – сна, человек теряет способность мыслить трезво. Для полноценного функционирования здоровому мозгу требуется высыпаться. Фаза быстрого сна. Фаза медленного сна. Дельта-ритмы, тета-ритмы, альфа-ритмы. Статья называлась «Улучшение когнитивных функций».

– Ха, – произнесла тогда Мэри. – Ха. Ха. Ха.

– Я, кажется, просила тебя не читать за столом, Мэри.

Она представила, как сворачивает газету в трубочку, подходит к Ирэн и стучит ее этой трубочкой по голове. Но тут дочь заплакала, и Мэри встала из-за стола и пошла к ней, оставив газету, а когда вернулась, ни газеты, ни статьи уже не было.

Нет, по жизни у Ирэн она совсем не скучала.

Мэри приблизилась к комнате дочери. «Детская», единственное помещение в доме, которое они обустроили по своему вкусу. Простой белый интерьер, занавески с желтыми уточками – ради этих занавесок Мэри корпела в ночи над швейной машинкой. Окно комнаты выходило в сад, и во второй половине дня там плясали солнечные зайчики от ивовой листвы. Над дверью висела вышивка, подарок Ирэн. Имя «Эмма», вышитое голубым крестиком, букву «Э» обвивают фиолетовые цветы глицинии – такой же, как та, что украшает выходящий во двор фасад.

Мэри постояла у двери, сражаясь с искушением заглянуть внутрь. Закрыла глаза, прислушалась.

Она и не подозревала, до чего сильной окажется потребность проверять дыхание дочери. Логика подсказывала, что этим беду не отвести, и все же она регулярно прикладывала ладонь к груди спящего младенца и, затаив дыхание, смотрела, как вздымаются и опускаются маленькие ребра.

Она совершенно не предполагала, что станет такой тревожной матерью. Нельзя сказать, что она набралась этого у собственной матери. Если на то пошло, Мэри даже не была уверена, что хотела ребенка. Возможно, в этом-то все и дело: в чувстве вины. Может, она просто боится, что будет наказана за мысли об аборте, лишена дочери за свои прошлые сомнения? А может, причина ее одержимости заключалась в том, что материнство выжимало ее досуха? Может, поэтому ее так ужасала мысль, что дочь может просто… прекратить существовать? Мэри не могла объяснить этого чувства рационально и не ожидала его от себя, но правда заключалась в том, что она любила этого ребенка до безумия, которое пугало ее саму.

Она быстро уловила звук, который хотела услышать: частое тихое сопение.

Тихонько выдохнула сама и затворила дверь.

По пути на первый этаж она мысленно перебрала планы на день. Нужно всего-то дожить до обеда, а там придет Ирэн, можно будет оставить дочку на нее и спокойно помыться. Если бы только Эмма не визжала как резаная, стоило выпустить ее из рук! Тогда Мэри не так сильно зависела бы от свекрови. Может статься, это бы избавило их от необходимости видеться каждый день.

Она знала, что должна быть благодарна. Одному Богу известно, как бы она справлялась без свекрови в эти четыре месяца. Но в минуты особенной усталости ее посещали невольные мысли о том, что, расписываясь с Ричардом, она соглашалась провести жизнь с ним, а не его матерью.

– Никто и не говорит, что ты вышла замуж за всю семью.

Субботние встречи с Лиз в библиотечном кафетерии, куда Мэри заходила перед походом на рынок, незаметно превратились в традицию. Мэри смеялась и качала коляску, наслаждаясь взглядами, которые другие посетители украдкой бросали на Лиз, пока та беззаботно доливала в стальной чайник кипятка.

Она уже привыкла к повышенному вниманию, неизбежному в компании человека, одетого как Лиз, и обнаружила, что это внимание ей приятно. Рядом с Лиз она и сама казалась себе бунтаркой в глазах окружающих и наслаждалась этим ощущением. Еще больше она любила, когда к ним присоединялся Иэн. В такие минуты Мэри чувствовала себя особенной, интересной – как-никак, она дружила с людьми, резко выделяющимися из серой массы. Она купалась во внимании, с удовольствием ловила косые взгляды и радовалась отвисшим челюстям, когда на них пялились в открытую. Единственными, чья реакция на Иэна и Лиз ее немного разочаровала, были Ричард и, что еще неожиданнее, Ирэн.

Несколько недель она рассказывала Ричарду о своих «новых друзьях». Она прожужжала ему все уши: Лиззи и Иэн, Иэн и Лиз. Как влюбленная школьница, вворачивала их имена при первой возможности. Но никогда не рассказывала, как они выглядят, держала все волнующие подробности при себе. «Иэн, мой новый друг Иэн, красит губы! – хотелось выпалить ей за завтраком. – Лиз, моя новая подруга Лиззи, носит на шее велосипедную цепь! Натуральную цепь, от настоящего велосипеда». Но она держалась и не вдавалась в детали, потому что самое большое удовольствие заключалось в том, чтобы представлять себе лицо Ричарда, когда тот узнает, что его Мэри, которая и лаком-то для волос пользуется только по праздникам, водит дружбу с двумя всамделишными панк-рокерами.

Она сидела на бордовом диване Ирэн в своем привычном положении, придавленная Эммой, когда в дверь позвонили. Ричард пошел открывать; защелкали замки, а через несколько секунд прихожая наполнилась восторженными возгласами.

– Ты не говорила, что эта твоя Лиз – Элизабет Данн! – Ричард обернулся на Лиз, которая вошла за ним в гостиную. – Всезнайка Данн!

– Вообще-то, Рик, я теперь Лиззи Кинг. – Лиз кивнула на Иэна, которому пришлось пригнуться, чтобы не зацепить ирокезом притолоку. – Мой муж, Иэн.

Ричард не повел и бровью.

– Иэн! Ричард, Ричард Робертс. Рад знакомству. Мы с Лиз с детства друг друга знаем. Если скажет, что я разбил ей сердце, не верь, все было ровно наоборот. – Ричард энергично пожал ему руку и, повернувшись к кухне, крикнул: – Ма! Посмотри, кто пришел. Ты не поверишь!

Выходит, это правда, подумала Мэри, переглядываясь с Иэном, пока Ирэн обнимала Лиз: тут действительно все друг друга знают.

Еще не вполне рассвело, и в кухне царил полумрак. Это была одна из немногих комнат, страдающих от недостатка естественного освещения. Окна располагались так, что ни утреннее, ни вечернее солнце в них не заглядывало. На закате, когда до кухни добивали косые лучи из оранжереи, в ней становилось довольно атмосферно, а вот по утрам здесь бывало неуютно. О солнечных завтраках с такой кухней можно было забыть, поэтому Мэри подбивала Ричарда обустроить дворик перед домом и за оранжереей, в саду. Она всегда мечтала о доме, в котором можно читать газеты и хрустеть тостами на солнышке. В кухне это было невозможно, поэтому решено было с мая по сентябрь завтракать на свежем воздухе.

В углу гудел холодильник, а из прачечной доносилось жужжание бойлера, прогревающего остывший за ночь дом. Мэри потуже затянула халат и щелкнула выключателем.

Свет ламп явил царящий на кухне бардак: гора вчерашней посуды в мойке, присохшие к миске кукурузные хлопья, остатки томатного соуса на тарелке, несколько ножей, одна вилка и две ложки на усыпанной крошками разделочной доске, батарея кружек, потемневших изнутри от недопитого чая. Надо бы прибраться к приходу Ирэн: сказать она ничего не скажет, но подумает.

Мэри капнула в миску моющего средства, включила воду и стала смотреть, как на поверхности образуется пена. Вытащила из кармана будильник и, проверив время, поставила на подоконник за мойкой. Согласно показаниям маленькой красной стрелки, до следующей плановой заправки было еще сорок с лишним минут.

Целых сорок минут до того момента, когда можно будет разбудить малышку.

Ее снова накрыла странная волна нежности к девочке, которую она так часто считала обузой.

Рядом с ней Мэри мало чего хотела сильнее, чем побыть одной. Она представляла, как ходит по магазинам, неспешно гуляет по музею, в тишине и покое читает книгу. Но стоило уложить Эмму спать, как Мэри охватывало неконтролируемое желание снова взять ее на руки, стиснуть ее чудесные мягкие ножки, ощутить ее запах. Запах маленького живого существа. Запах незнакомки, с которой они вдруг стали неразлучны. Ее Эммелин, ее Эммы. Что она за человек? Кем она станет?

Якка, якка, якка.

Снова эти птицы. И правда – как будто смеются.

Она вынула руки из пены и вытерла о полотенце с рисунком из подсолнухов, которое Лиз подарила ей на новоселье.

Бедром толкнула дверь в оранжерею, и та со скрипом отворилась, пропуская Мэри навстречу утреннему свету. Она обхватила себя руками. В оранжерее было на несколько градусов холоднее, чем на кухне, и, несмотря на теплые носки, у нее мигом замерзли ноги. Она потянула носом, и под ключицами прошла волна удовольствия.

Ее сад.

Этот участок травы, земли и воды пробуждал в ней надежды на будущее.

Вон там она поставит теплицу. Тут посадит цветы. Они будут устраивать пикники – сидеть на скатерти, расстеленной на газоне, и смеяться над тем, как Эмма в задравшемся до ушей платье кувыркается по траве. Дерево. Пруд. Лужайка. Казалось, сад тянется до самого горизонта, словно четко очерченные квадраты полей за участком тоже принадлежали им.

Она с нетерпением ждала лета. Представляла, как будет сидеть под ивой с бокалом кампари и апельсинового сока и смотреть, как розовеет на закате колышущееся море спелой пшеницы.

Хотя, наверное, придется поставить забор, чтобы Эмма не утопала по тропинке или, чего доброго, не забрела в поля во время уборки урожая. Достаточно будет невысокого штакетника, который не сильно испортит вид. Конечно, Эмму все равно нельзя будет оставлять без присмотра… разве что она согласится оградить пруд. Ричард уже предложил его засыпать, так что придется пойти на компромисс, иначе рано или поздно она проснется субботним утром и обнаружит во дворе бетономешалку. Но скамейку они поставят обязательно, независимо от наличия забора. С первой минуты, увидев эту иву, Мэри представляла, как сидит на скамеечке у пруда, погруженная в книгу и собственные мысли, и время от времени поднимает глаза на лоскутки ясного голубого неба, виднеющиеся за переплетением ивовых ветвей.

Небо быстро перецветало из темно-синего в нежно-голубое. День обещал быть ясным. В этом отношении Суффолк ей нравился: тут было всего два вида погоды, дождь или солнце. Неопределенная серость, к которой она привыкла в Лондоне, Суффолк посещала редко. Вот и теперь утренний туман уже рассеялся, и лучи солнца, пробиваясь сквозь ветви дерева, скользили по искрящейся водной глади.

Погода будет прекрасная.

Чай, подумала она и вернулась в кухню наполнить чайник.

Ошпарила чайный пакетик кипятком, добавила молока, вытащила пакетик и, обхватив чашку ладонями, подула на чай. Покосилась на радио – включить или не стоит? В долгие месяцы заточения у Ирэн, где фоном постоянно бубнила местная радиостанция, Мэри отчаянно не хватало новостных программ, но в последнее время она начала опасаться «Радио 4». Новости скрашивали ей одиночество в отсутствие Ричарда в те долгие вечера, когда она гладила и разбирала белье, но все чаще вызывали тревогу. За бесконечными хлопотами вокруг Эммы и общением с Ирэн, интересовавшейся внешним миром примерно в той же степени, что и малышка, политические дрязги Вестминстера отходили на второй план. Когда слуха Мэри достигало что-либо кроме радиоспектаклей и литературных чтений, ее выдергивало из кокона безвременья, заставляя вспомнить, что за пределами ее маленького мирка продолжается жизнь.

Именно благодаря радио через несколько дней после возвращения из роддома она узнала, что Рональда Рейгана избрали президентом США.

Мэри тогда лежала в постели и кормила Эмму. Внизу, на кухне, напевал Ричард. Мэри потянулась к радио и покрутила колесико. Бывший актер стал президентом Америки. Она посмотрела на Эмму – ее крошечные ноздри едва заметно трепетали на выдохе – и почувствовала, как по рукам побежали мурашки: в какой мир она привела дочь?

Она вернулась с чаем в оранжерею и опустилась в новенькое плетеное кресло. Под ее весом ротанг слегка скрипнул. Она откинула голову на высокую спинку и поежилась от удовольствия. Фифа деревенская, сказал бы отец, если б видел, как она потягивает «Эрл Грей» в своем загородном доме, любуясь собственным садом, – ни дать ни взять героиня Форстера. Но он никогда этого не увидит. Джеймс Макдональд не выезжал за пределы Шотландии с тех пор, как вернулся из армии в сорок шестом. Если уж свадьба единственной дочери и рождение единственной внучки не убедили его приехать, едва ли он соблазнится идеей проделать этот путь, чтобы поглядеть на новую мебель в ее оранжерее.

«Говардс-Энд»![6]

– Робертс-Энд, – произнесла она в тишину оранжереи.

Сморщила нос. Нет, не пойдет. Хэппи-энд в «Говардс-Энде» сомнительный – разве такой судьбы она хочет для Ричарда или Ирэн – или, собственно, для себя?

Мэри подбирала для дома название с момента покупки. Невозможно было представить, чтобы такой внушительный особняк остался безымянным домом номер 4 по Маусер-лейн.

«Мышкина норка»?[7]

Не то, не то.

Ей хотелось, чтобы название звучало по-шотландски, но она знала, что Ричард будет против. Предложила было «Ивы», но Ричард начал говорить «бип-бип» всякий раз, когда они подъезжали к дому, и называть ее Барсуком. Пожалуй, совсем отметать идею с литературными отсылками не стоило: в конце концов, оба окончили факультет английской словесности. Нужно только подобрать подходящий вариант. Что-нибудь обязательно придумается.

В траве что-то шевельнулось. Черно-белая птица. Сорока?

Казалось, птица смотрит прямо на нее. Черные бусинки глаз на точеной головке следили за каждым ее движением.

Мэри посмотрела на сороку в ответ.

Та открыла клюв и затрещала. Казалось невозможным, что такое маленькое создание способно произвести такой пронзительный звук. Треск подхватили сверху. Мэри зашарила глазами по голым ветвям с набухшими почками. Кое-где уже показались листья, первые вестники наступающего лета. Среди молоденьких листочков на ветвях примостилось еще несколько птиц. И правда – сороки. Она пересчитала их. Семь штук. Шесть на дереве. Еще две в траве. Восемь прилетали – желанье загадали.

Она крепко зажмурилась и попыталась представить этот дом во всех деталях. Не как сейчас – холодный, тихий, с жуткими обоями, – а такой, каким она хочет его сделать. Полный жизни, друзей и смеха.

Ее ушей достиг новый звук. Сердитый кашель и кряхтение сонного младенца, а следом – пронзительный вопль, от которого в ушах зазвенело так, что все ее сокровенные мечты разлетелись на осколки.

Мэри вздохнула и нехотя встала с кресла.

– Иду, милая! Мама тут.

И она поспешила на крик дочери, оглашающий стены ее большого пустого дома.