Мэри снимает ведро с локтя и ставит на стол. В ведре плюхает вода. Вспышка желтого. Крапчатые личики трех дюжин подсолнухов покачиваются на стеблях, пока стол не перестает вибрировать.

– Какие красивые, мам.

– Ух ты, Мэри!

С удовольствием принимая комплименты девочек, она потирает кожу на сгибе локтя, где остался след от ручки.

– Сама вырастила, из семечек.

Подсолнухи она посадила в апреле. Поздновато, конечно, но Мэри боялась, что они зацветут слишком рано. Это был акт веры, просьба к мирозданию, к Богу, чтобы в этом году, на этот раз свадьба все-такисостоялась.

По одному семечку в каждый глиняный горшочек. Всего сорок штук. Горшочки заняли все подоконники на кухне и в оранжерее. Каждое утро Мэри обходила их, пока на плите грелся чайник. Каждый раз, когда оказывалась у мойки – мыла посуду, наливала воды для Ирэн, чтобы та запила таблетки, – смотрела на них, а порой даже разговаривала. Подбадривала. Манифестация желаний – кажется, так это называла Эмма? У Мэри до сих пор где-то валяется псевдорелигиозная книжица, которую Эмма подарила ей, когда Мэри гостила в Лос-Анджелесе.

Та, в которой – если убрать всю воду – говорилось, что, если ты несчастен, винить в этом следует только себя.

Наверное, это и правда была манифестация. Мэри представляла желаемое и с любовью, день ото дня, взращивала свою мечту. Несколько месяцев она поливала свои подсолнухи, подкармливала, опрыскивала самодельным чесночным раствором от тли. А вчера утром настал момент, который Мэри предвкушала все это время: едва рассвело, она взяла большие ножницы, вышла в сад и двинулась вдоль ровных рядов, срезая стебли с махровыми желтыми головками, потом окунула их в теплую воду и сразу поставила в ведра с холодной, где они и ждали сегодняшнего дня.

Она достает из воды один цветок. Разглядывает шероховатый мясистый гофрированный стебель, упругие лепестки, плотные спирали семечек. Да, все это она манифестировала. Эти подсолнухи – и этот день.

Мэри ставит цветок обратно в ведро, и тот становится частью целого, растворяясь среди удивительного разнообразия желтых лепестков. Сажая семена, Мэри думала, что подсолнухи вырастут одинаковые. Но постепенно начала их различать, а несколько недель назад, когда бутоны начали раскрываться, с восторгом обнаружила, что у нее выросло целых три сорта: два ярко-желтых и один махровый, плюшевый, как на картинах Ван Гога.

Те две поездки, когда они охотились по музеям за «Подсолнухами», занимали в сердце Мэри особое место. В Мюнхене оказалось куда интереснее, чем она ожидала, и они нашли пару уютных ресторанчиков. А уж Амстердам – нигде она не смеялась больше, чем в те выходные в Амстердаме, и это еще до того, как Лиззи подбила ее заглянуть в кофешоп.

Мэри прикладывает ладонь к груди.

Может быть, теперь, когда мир снова открыт для путешествий, они смогут доехать до того единственного варианта, который она еще не видела, в Токио.

Может быть, в следующем году? Запоздалый медовый месяц?

Она забегает вперед. Сначала свадьба, потом медовый месяц. А сейчас нужно разобраться с подсолнухами.

Она оглядывает составленные на столе коробки с вазами. Не совсем как на картине, но тоже сгодятся. И к тому же хорошо сочетаются с бокалами, которые она откопала в гараже – и, между прочим, прилично сэкономила на аренде. Мэри оглядывает пластиковые ящики с бокалами. Взгляд немедленно цепляется за отпечаток помады на ободке одного из них. Когда из них пили в последний раз? Наверное, на ее шестидесятилетний юбилей – после этого они в саду не собирались, потому что сосед из шестого дома, скотина, пожаловался в полицию на шум. Столько лет они переживали, что экстренным службам далеко ехать до деревни, но в тот раз полиция прибыла вскоре после полуночи. С тех пор поводов для праздника было немного, но вчера она испытала некоторое удовольствие, когда сунула в почтовый ящик шестого дома пакет с берушами. К пакету она прилепила разрисованную цветочками записку: «В субботу они вам пригодятся. У нас будет много гостей: я выхожу замуж».

Она разглядывает бокал на свет, пытаясь определить цвет помады. То ли красная, то ли розовая – удивительно, что на стекле вообще сохранился пигмент. В тот раз они отлично посидели. Наняли музыкантов – каких-то молодых ребят с сыном одной из коллег Лиззи на вокале. Та рассказала мальчику, что Мэри любит «Юритмикс», и они с Лиз, визжа от восторга, отплясывали под музыку, пока молоденький вокалист в костюме состязался с Энни Леннокс в высоких нотах. В уличном шатре пахло свежей мятой. Фиби и ее тогдашняя девочка прилетели из Нью-Йорка и организовали бар, где мешали всем желающим мохито, пока вечеринку не разогнала полиция.

Мэри задирает голову. Облаков как будто не видно. Она все еще немного переживает, что они решили отказаться от шатра. По прогнозу дождя не будет как минимум до понедельника. Но эта странная липкость и неподвижный воздух не дает ей покоя. Синоптикам не впервой ошибаться.

Пот льет градом, халат липнет к коже, сковывает движения. Она быстро оглядывается на дыру в живой изгороди – убедиться, что на нее некому смотреть, кроме Фиби, Майкла, Рози, спящей свекрови и кота, – распускает пояс и, сбросив халат, набрасывает его на фортепианный табурет.

Фиби присвистывает.

– Мама! Что это, новая комбинация?

Ее преувеличенный восторг вызывает у Мэри раздражение. Почему она не может носить красивые вещи? Почему тот факт, что она купила себе новое белье, вызывает столько эмоций? Покажите хоть одну невесту, которая не задумывалась о том, какие трусы надеть под свадебное платье! Мэри поворачивается к Фиби, чтобы высказать все, что думает, но отвлекается на сандалии у нее на ногах.

– Так вот где мои сандалии! Сил моих нет! С тобой ничего без присмотра нельзя оставить!

Она достает из ящика разделочную доску и нож и с грохотом бросает на стол. Начинает подрезать стебли подсолнухов и расставлять букеты по вазам.

Краем глаза она замечает, как Фиби и Майкл переглядываются. Фиби пожимает плечами. Майкл качает головой. По груди разливается чувство вины. Надо придерживаться собственных правил. Если она хочет, чтобы сегодня они оставили в стороне куда более серьезные разногласия, то и сама не должна раздражаться на то, что Фиби взяла ее старые сандалии.

– Прости, что сорвалась. Это все нервы.

– А ты не нервничай, мам. Все будет хорошо.

Музыка на секунду стихает, а затем звучит отрывистая барабанная дробь и Мэри с первых секунд узнаёт Пола Саймона. Звук мажется, как будто пленка деформировалась от жары, хотя, скорее всего, просто растянулась под воздействием гравитации и времени, как кожа Мэри на самых мягких местах.

Ее последний микстейп.

Записанный для поездки в Эдинбург на фестиваль, где Фиби играла в жуткой пьесе с бутафорской кровью.

– Если ты сегодня за таксиста, я буду за диджея.

Мэри немного сомневалась, что готова пять часов кряду слушать выбранную Лиз музыку. Но оказалось, что панк-рокерша из Синди Лопер весьма условная.

– Я, Мэри, личность разносторонняя. До встречи с Иэном у меня даже было несколько пластинок ABBA.

В ту поездку они поднялись на Трон Артура. Убили на это кучу времени, несколько раз – и на подъеме, и на спуске – устраивали привалы. Но оно того стоило. Этот великолепный вид. Лицо Лиззи, которое на закате окрасилось в цвет рахат-лукума, и то, как она улыбалась, пока они, довольные собой, хрустели на вершине холма вафлями.

Мэри закрывает глаза.

Что это за песня? Звучит так знакомо… Характерный тембр Пола Саймона пробуждает что-то в памяти.

– «Бросить любимых»! – выкрикивает она, будто участница одной из ненавистных ей телевикторин, под которые зимой, когда световой день особенно короток, с утра до вечера дремлет в гостиной Ирэн.

– «Пятьдесят способов бросить любимых», – поправляет ее со стремянки бархатистый баритон Майкла, скрытого ивовыми ветвями.

Он прав. Мэри это знает. Наверное, это из-за жары, из-за того, что она вся липкая и на нервах, но от этой его ремарки, его уверенности, от самого его присутствия внутри нее что-то надламывается. Ей хочется избавиться от Майкла, отослать куда-нибудь хотя бы до приезда Эммы, чтобы та успела прийти в себя с дороги.

– Ой! – Она прижимает руки к щекам, быстро опускает. Тут главное не переигрывать.

– Что? – Рози, передающая Майклу часть гирлянды, замирает с протянутой рукой.

– Свечи! – На Фиби Мэри старается не смотреть. – Про свечи-то я забыла!

– Какие свечи, мам?

– Да на стол же! Вчера собиралась купить в городе желтых свечей, но с вашим приездом совсем из головы вылетело: матрас надуй, раскладушку принеси, отец твой под руку лезет. Ох, как же теперь…

– Я могу что-нибудь сделать, Мэри?

Ей становится немножко стыдно от собственного коварства. Он ведь хороший парень и, конечно, не отказал бы, если б она прямо попросила ненадолго их оставить. Но Фиби в жизни не согласится. И потому спектакль продолжается.

– Правда, Майкл? Тебя не затруднит съездить в город? У меня есть тридцать чудесных стеклянных вазочек под свечи, я их заказала в интернете. Тридцать штук – это немало. Но я видела желтые свечи в «Уэйтроузе», хотя нет, знаешь, лучше в том магазинчике с живыми цветами в витрине, рядом с магазином игрушек, напротив пафосной кофейни, которая недавно открылась. Постой, я тебе дам наличку. Или лучше записать на бумажке пин-код?

– Не надо, Мэри. – Он похлопывает себя по заднему карману, достает бумажник. – Сейчас схожу за телефоном и поеду. Еще что-нибудь нужно?

– Мам, у тебя в столовой целый ящик свечей…

– Но они не желтые, Фиби. Я ведь хотела желтые, под цвет подсолнухов.

– А как же гирлянда? – Рози все еще держит над головой провод с лампочками, конец которого теряется в траве. – Ты же сказала, что хочешь повесить ее до приезда Эммы.

– С гирляндой мы и сами справимся, Рози. Спасибо, Майкл, кажется, кроме свечей ничего не нужно.

– Тогда до скорого. – Он наклоняется, чтобы поцеловать Фиби в волосы, гладит сына по голове и быстро скрывается в доме.

Мэри чувствует на себе пристальный взгляд Фиби. Ничего-то от нее не скроешь.

Хорошо, что накануне вечером она убрала все три коробки на верхнюю полку шкафа, чтобы не мешались под ногами. Мэри представляет толстенькие свечи, сложенные внутри плотными рядами, вспоминает, как красиво меняется цвет воска от насыщенно-желтого до глубокого, сложного оттенка закатного солнца. Она заказала их одновременно с подсвечниками, еще несколько месяцев назад, и специально подбирала под высоту вазочек. Как чудесно они смотрелись бы на столе, среди подсолнухов! Как плясали бы в полумраке их огоньки, освещая лица самых дорогих ей людей! Она оплакивала свои прекрасные свечи и часы, потраченные на их поиски. Но жертва того стоила: в ближайший час этот человек не будет мозолить ей глаза.

– Я так понимаю, с гирляндой теперь возиться мне. Пойду принесу еще хомутов.

Краем глаза Мэри замечает, что Фиби провожает Рози взглядом. Она явно ждет возможности заговорить. И когда Фиби набирает в грудь воздуха, Мэри понимает, что Фиби собирается вынести суждение, произнести что-то, не предназначенное для ушей Рози. Фиби не упускала возможности высказаться с тех пор, как научилась говорить. Она даже нашла способ зарабатывать этим на жизнь. Колонка в газете. Мемуары. Порой Мэри думала, что согласилась бы приплатить Фиби сама, лишь бы дочь перестала делиться своим непрошеным мнением по поводу и без.

– Ты знала, что папа заставил Данияла помогать ему с поросенком? Так на него похоже.

Мэри безмятежно улыбается.

– Да. Я рада, что они поладили.

Она знает, что Фиби рассчитывала на другой ответ. Но Мэри не хочется язвить вместе с Фиби о Ричарде. При всех его недостатках Мэри не пережила бы последние несколько лет без его участия; меньшее, что она может сделать, – это проявить уважение и не обсуждать Ричарда у него за спиной.

– Как по-твоему, Дани вообще сможет поднять эту тушу? С виду такой субтильный юноша. Мне всегда казалось, что Рози нравятся качки…

Мэри останавливает ее жестом.

– Если тебе есть что сказать об этом замечательном молодом человеке, Фиби, скажи это Рози в лицо.

– Мам, я просто…

– Ну так нечего!

– Прости, мам.

Она смотрит на Фиби. Уголки ее губ кривятся, складываются в хорошо знакомую гримасу. Нет, только не слезы. Праздник еще даже не начался!

– Ничего страшного, милая.

Магнитофон щелкает, и наступает тишина. Птицы перекликаются между собой, носятся над садом. Лазоревка, повиснув на ветке ивы, клюет какого-то жучка. По ту сторону живой изгороди заводится двигатель; машина Майкла трогается с места и, шурша гравием, отъезжает от дома.

Проглотив ком в горле, Мэри раскидывает руки, словно обнимая сад, столы и стулья, и улыбается Фиби, на этот раз искренне.

– Красота, правда? Ты не представляешь, как я волнуюсь. Как рада, что удалось вас всех сегодня собрать.

– А я рада, что приехала. Мы все рады.

Не глядя на Фиби, Мэри сосредотачивается на цветах, расставляет их в вазы, распределяет поравномернее. Но она чувствует, что Фиби еще не договорила.

– Мам?

Мэри не оборачивается.

– М-м?

– Ты не обижаешься?

Мэри молчит, прикрыв глаза. Поджимает губы. Борется с соблазном ответить честно.

– Предлагаю не заморачиваться с вертелом, а просто отнести поросенка в гараж. Там внутри настоящий ядерный реактор. – Рози выныривает из гаража спиной вперед, разматывая за собой катушку с удлинителем.

Она далеко не первая жалуется на погоду. С самого приезда они все бродят по комнатам и, будто соревнуясь в оригинальности метафор, страдальчески комментируют жару и беспорядок. Но вместо того чтобы застонать и раздраженно закатить глаза, Мэри цепляется за эту избитую шутку, как за спасательный трос. Вот она – возможность уйти от разговора, который ей не хочется продолжать.

Она смеется. Звук получается дребезжащий, ужасно фальшивый.

– К вечеру станет идеально. – Она обмахивается ладонью.

– Меня очень радует твой оптимизм, мам. Но, честно говоря, я начинаю уставать от этого вечного лета.

– Интересно, что на это скажет Эми. Даже она не сможет отрицать, что для сентября это ненормально…

– Девочки…

Мэри бросает на них предостерегающий взгляд. Но ей и самой приходило в голову, что эта тема может вызвать споры, особенно когда в десять утра температура на кухонном термометре перевалила за двадцать пять градусов.

– Прости.

Фиби изображает, как застегивает губы на молнию.

– Была бы тут Лиз, она бы вас мигом приструнила.

Она замолкает и прижимает руку к груди. Чувство, которое она пыталась подавить весь день, разливается под ребрами и сдавливает горло.

– Волнуешься?

Мэри смотрит вниз, на разделочную доску, и крепче сжимает пальцы на рукояти ножа. Она чувствует спиной их взгляды, но не сводит глаз с лежащего на доске подсолнуха. Наблюдает будто со стороны, как нож прорезает толстый волокнистый стебель, как обнажается крапчатое зеленое колечко. Берет подсолнух, ставит его в вазу.

– Немного. Врать не буду, я и правда чуточку волнуюсь.

На спину ложится легкая ладонь Рози, и совсем близко звучит ее голос:

– Все будет хорошо, Мэри. Все будет хорошо.