Выехали с наступлением темноты, как и планировали. Разместились в двух джипах: в одном три человека, в другом — четыре. В принципе, можно было поместиться и в один джип, но две машины в данном случае было лучше, чем одна. А вдруг какая-то из машин по пути сломается? Или, чего доброго, ее обстреляют? Или случится еще что-нибудь, такое же непредвиденное? Тогда весь отряд продолжит путь на уцелевшей машине.

Все семеро спецназовцев были одеты в одежду, которую обычно носят туареги. Все было как положено: широкие штаны, туфли из кожи с загнутыми носами, легкий плащ, лисам (специальная повязка на голове, которую мужчина-туарег не снимает никогда, ни при каких обстоятельствах), лица укутаны специальными платками. Все — синего цвета: это любимый цвет туарегов. И впрямь — издали и в темноте спецназовцев вполне можно было принять за самых настоящих туарегов.

Оба экипажа поддерживали между собой связь с помощью переносных раций. Рации эти работали на специальной волне посредством спутниковой связи — разговор подслушать было невозможно. Микрофоны таились под одеждой, но это не имело значения, потому что это были чуткие микрофоны. Слышимость у раций была превосходная: когда бойцы общались между собой, поневоле возникало ощущение, будто они говорят не друг с другом, а куда-то в пространство или сами с собой.

Точно такая же рация имелась и у Алекса, поэтому он в любой момент мог связаться с отрядом Кострова, а Костров или кто-то другой из спецназовцев — с Алексом. Ни у Адамы Моро, ни у малийских контрразведчиков таких раций не было, но в данный момент это не имело особого значения. В случае чего Алекс всегда мог ввести в курс дела хоть Адаму Моро, хоть контрразведчиков.

Долгое время ехали без приключений. Дорога, ведущая от Бамако на север, где находился неведомый для спецназовцев городок Тауденни, вначале была довольно-таки приличной. Настолько, что Арсений Белокобылин не преминул заметить:

— А говорили, будто здешние дороги — сплошь ямы и выбоины. Спрашивается, зачем было врать?

— А ты погоди, — ответил Егор Гадюкин. — Мы лишь в начале пути. Скоро, думается, доберемся и до выбоин. И до всех прочих приключений. Быть того не может, чтобы обошлось без приключений.

— Это да, — согласился Белокобылин.

Проехали еще примерно сто километров, и дорога начала портиться. Собственно, и дорогой ее можно было назвать лишь условно. Сплошные ямы, выбоины, раздолбанные, к тому же, глубокими колеями и промоинами. Всяких городков, деревушек и прочих проявлений цивилизации становилось все меньше. Откуда-то со стороны севера стал дуть ветер.

— Вот ведь, кажется, пустыня, — заметил неугомонный Арсений Белокобылин. — А ветер отчего-то холодный. Как так получается?

— Надо было тебе хорошо учиться в школе! — ответил Гадюкин. — Изучать науку географию. Тогда бы ты знал, что днем в пустыне невыносимо жарко, а ночью — холодно. Это называется резко выраженный континентальный климат.

— Ты глянь, какой ты умный да грамотный! — парировал Белокобылин.

— Всем внимание! — раздался голос Кострова: он вместе с Ивушкиным и Баевым ехал в первой машине. — Лишние разговоры отставить, баек и анекдотов не травить. Всем вертеть головами на триста шестьдесят градусов! Всем растопырить уши! Все слышать и замечать! Все, отбой связи.

— Особенно мне нравится слово «замечать», — вздохнул Белокобылин. — Это в такой-то темноте? Тут и самого себя потерять можно! А что, Гадюкин, ночи в Африке всегда такие темные? Или в них бывают просветления? У тебя спрашивают, географ!

Но Гадюкину в данный момент было не до отвлеченных разговоров. Он находился за рулем и зорко всматривался во тьму. Фары вездехода были зажжены, но толку от этого было мало. Казалось, они не рассеивали, а лишь сгущали тьму. И к тому же дорога была извилистой, крутые повороты встречались едва ли не на каждом ее метре. А если добавить сюда выбоины и промоины, то тут уж точно было не до научных разговоров в плане географии.

Так проехали еще несколько десятков километров. Огоньки, обозначавшие, что где-то поблизости есть человеческое жилье, исчезли вовсе, кругом была лишь непроглядная тьма.

— Стоп машина! — раздался голос Кострова. — Перекур.

Машины остановились, фары потухли, люди выбрались наружу. Снаружи было тихо, лишь откуда-то со стороны доносилось шуршание и тонкий свист — то издалека, то совсем близко. Этим шуршанием и свистом было наполнено все пространство. Вся окрестная тьма, иначе говоря.

— Шуршание — это, допустим, мне понятно, — сказал Белокобылин. — Думаю, это шуршит песок. Ветер его тревожит, вот он и шуршит. Но свист? Откуда он тут взялся? Кто это свистит? А, Гадюкин? Где ты там? Ответь своему боевому товарищу.

— Это ветер свистит, — ответил Гадюкин. — Кому же еще тут свистеть? Ветер касается песчинок, вот они и свистят. И шуршат, и свистят…

— Не хотел бы я прожить здесь остаток своей героической жизни! — проворчал Белокобылин. — Не нравится мне здесь ничего. Ни климат, ни пейзаж, ни эти свисты…

— Отставить ненужные разговоры! — отозвался из темноты Костров. — Не для того мы сделали привал. Нужно посовещаться. Повторить, так сказать, домашнее задание.

Повторение домашнего задания, а вернее сказать, первоначально намеченных планов было для бойцов делом обыкновенным, поэтому никто возражать не стал.

— Значит, так, — сказал Костров. — Допустим, мы добрались до этого самого Тауденни без всяких дорожных приключений…

— А если с приключениями? — спросил Белокобылин.

— Если с приключениями, то будем действовать как обычно — по обстоятельствам, — сказал Костров. — Или ты, Арсений, этого не знаешь?

— Да знаю я…

— Вот и не задавай ненужных вопросов. Итак, мы — в Тауденни. Вопрос — что нам делать дальше?

— Дальше, опять же, все будет зависеть от обстоятельств, — сказал Ивушкин. — Но там нам нужно будет встретиться с Модибо Тумани. Это в первую очередь. Чтобы узнать, в какую беду он угодил. Будем знать о его беде, сообразим, как его из этой беды выручить.

— Все так и есть, — согласился Костров. — Надо будет встретиться с Модибо Тумани. Где его искать, мы приблизительно знаем. И как он выглядит — тоже знаем. И как его убедить, что мы — это мы, тоже знаем. — Костров помолчал и добавил: — Всем десять минут на всякие дела, и по машинам. Путь неблизкий.

* * *

Приключения начались на исходе ночи. Ночь не уступила еще полностью свои права утру, но утро уже явственно намечалось. Дорога вела с юга на север, и справа от дороги горизонт постепенно светлел, он разгорался нежным розовым сиянием, стали уже видны легкие облачка, которые с каждым мгновением становились все прозрачнее и невесомее.

— Красивые здесь восходы, — сказал Ивушкин. — Будто и не земные вовсе…

Сказал он это больше самому себе, чем кому-то другому. Кажется, никто, кроме Ивушкина, не обратил внимания на необычную красоту занимающегося африканского утра. Все бойцы вглядывались в дорогу и в светлеющие пустынные окрестности. Все отчего-то ожидали от наступающего утра неожиданных сюрпризов, и, разумеется, эти сюрпризы предполагались неприятными. Во всяком случае, так спецназовцам подсказывала интуиция, а они привыкли доверять своей интуиции.

Так и случилось. В том месте, где дорога делала крутой изгиб, а россыпи валунов подбирались к самой обочине дороги, вдруг возникли человеческие силуэты. Силуэтов было семь — это спецназовцы сосчитали мгновенно. А в том, что это были враги, а не друзья, не было никакого сомнения. Костров с командой ехали ночь напролет и давно уже въехали на ту территорию, которую контролировали туареги.

Итак, семь силуэтов. Но в том-то и заключалась проблема, что точного количества неприятеля спецназовцы не знали, да и как это можно было узнать. Семеро — на дороге, а сколько их залегло за ближайшими камнями? А то, что и за камнями кто-то притаился — в этом не было никакого сомнения. Засада — она и есть засада. Все засады в мире организуются по одному и тому же принципу: кто-то на виду, кто-то в укрытии.

Впрочем, скорее всего, это была не засада, а некое подобие блокпоста, но какая разница? Ни засаду, ни блокпост беспрепятственно миновать было никак невозможно. Прорваться на высокой скорости? И это также было невозможно, потому что поперек дороги угадывалась в утреннем сумраке куча камней. Конечно, можно было бы попытаться миновать каменную преграду, но тогда наверняка по машинам стали бы стрелять. Этого никак нельзя было допустить, потому что, во-первых, спецназовцы находились в исключительно невыгодном положении. Все они были в машинах, а в тесной машине разве укроешься от автоматных очередей?

Выскакивать из машин и затевать бой по всем правилам — это также был не самый лучший выход из положения. Во-первых, бойцы не знали, против какого количества врагов им предстоит сражаться. А во-вторых — не для того они ехали сейчас по этой ухабистой дороге, чтобы затеять бой с первым же подвернувшимся под руку блокпостом. И потом — а вдруг кого-то из бойцов ранят? Тогда ко всем мыслимым проблемам добавится еще одна — раненый товарищ. Это будет самая главная проблема, потому что ведь не бросишь раненого товарища! Но при этом он свяжет остальным бойцам руки и лишит подвижности. Так что затевать сражение посреди дороги было самым последним делом. Нужно было придумывать что-то другое. Срочно придумывать, потому что вот она, каменная преграда посреди дороги, и вот они, семь неподвижных фигур.

— Останавливаемся, выходим из машин! — скомандовал Костров. — Не суетимся, ведем себя уверенно. Делаем вид, что не они, а мы здесь хозяева. В общем, устраиваем театр.

Машина, ехавшая первой, первой и остановилась. За ней остановилась и вторая машина. Все семеро спецназовцев вышли из машин одновременно. У всех в руках было оружие — скорострельные короткоствольные автоматы. И, понятно, все семь бойцов были одеты в костюмы, которые обычно носят туареги. Подчеркнуто не торопясь, спецназовцы приблизились к каменной преграде и, соответственно, к семи неподвижным фигурам, которые стояли поперек дороги. Все семь незнакомцев также были одеты в костюмы туарегов, и вряд ли это была маскировка. Наверняка это были самые настоящие туареги. Повстанцы, которые сражаются против малийской власти.

Подойдя к туарегам почти вплотную, спецназовцы остановились, ничего не говоря. Молчали они преднамеренно. Во-первых, им надо было определиться, сколько всего людей преградили им путь. Эти семеро? Или и в самом деле за камнями затаился еще кто-то? Да, за камнями угадывались и другие люди — это спецназовцы заметили сразу. Много ли было их или немного — это определить было невозможно. Но это не имело большого значения. Потому что те, кто прятался за камнями, были почти недосягаемы для выстрелов, между тем как сами спецназовцы — как на ладони. Следовательно, боя нужно было избежать во что бы то ни стало, потому что бой был бы явно не в пользу спецназовцев.

Какое-то время спецназовцы и туареги молча смотрели друг на друга. Со стороны такая ситуация, должно быть, выглядела довольно комично. Четырнадцать человек — по семь с каждой стороны — стоят друг против друга в одинаковой одежде, и никто первым не решается заговорить. По всему выходило, что первыми должны были заговорить настоящие туареги — ведь они понятия не имели, кто стоит перед ними. Может, свои, а может, и чужие — под одеждой не разглядишь. Если свои — то откуда они взялись и куда они едут? А если чужие — то кто они и, опять же, что им надо на пустынной дороге в столь ранний час?

Первыми заговорили туареги. И тут-то выяснилось, что спецназовцы ни слова не понимают из их речи. Потому что, судя по всему, тот из туарегов, кто заговорил, изъяснялся на языке, о котором никто из бойцов спецназа понятия не имел. Ясно лишь было, что это не французский и не бамбара. Вероятней всего, туарег о чем-то спрашивал на родном для него языке. Все, что спецназовцы знали об этом языке, так это лишь то, что он называется тамашек.

Туарег между тем произнес еще несколько коротких фраз на своем языке. Медлить спецназовцам было нельзя. Либо отвечать, либо… Это как раз и был тот самый случай, когда промедление было подобно смерти. Вот все семь туарегов насторожились и выставили стволы автоматов — они явно почувствовали неладное.

И вот тогда началось то самое действо, которое Костров назвал «театром». Первым вступил в игру Ивушкин. Он неторопливо стянул со своего лица тагельмуст — синий платок, закрывавший нижнюю половину лица вплоть до самых глаз. Это был неожиданный жест — для истинного туарега почти неприемлемый. Туареги редко когда показывали кому-то свои лица — таков у них был обычай. Было уже почти совсем светло, и потому хорошо можно было разглядеть лицо Ивушкина. Конечно же, он не был похож на туарега.

Туареги напряглись, крепче ухватились за автоматы. Еще миг — и они бы начали стрелять. Это было бы логичным поступком, потому что под исконной одеждой туарегов скрывался иноземец. Стало быть, и все остальные также были иноземцами, а следовательно, вероятнее всего, врагами. Для туарега каждый иноземец — враг. Ну или почти каждый…

Но стрельбы не случилось, потому что Ивушкин заговорил по-французски. Оказалось, что туареги — если и не все, то некоторые — понимают французский язык. И, вероятно, у них с французами имеются какие-то особые отношения. Что это были за отношения, о том ни Костров, ни все прочие бойцы понятия не имели. Ясно было лишь одно — туареги, судя по всему, не решались стрелять во французов. Этим-то Ивушкин и хотел воспользоваться.

— Мы — французский спецназ, — сказал он. — Мы едем в Тауденни. Там нас ждут. Требуем пропустить нас немедленно.

Вслед за Ивушкиным и остальные спецназовцы сняли с себя платки, прикрывавшие их лица. А некоторые сняли еще и лисамы — головные уборы. Туарегам это говорило о многом. Сами они никогда, ни при каких условиях не снимали с себя лисамы. По их поверьям, снятие с себя лисама означало скорую и неминуемую смерть. Значит, эти люди и впрямь не туареги. Но кто же они тогда? Неужели и впрямь французы? Что-то мешало туарегам окончательно в это поверить. Туареги — народ скрытный и недоверчивый…

И тогда к своей роли приступил Ленур Баев. Он заговорил на языке бамбара. На этом языке он повторил то же самое, что и Ивушкин на французском. И еще добавил:

— Немедленно разберите завал! Повторяю — в Тауденни нас ждут. Там мы должны вместе с вашими людьми выполнить важную работу. Мы и так уже опаздываем. У вас очень плохие дороги, ехать по ним быстро невозможно! Вы слышали — мы торопимся!

— Что вам надо в Тауденни? — спросил один из туарегов.

— Это не ваше дело! — отрезал Баев. — Я же не спрашиваю, что вы делаете на этой дороге!

Неизвестно, что больше подействовало на туарегов. Может, то, что с ними заговорили вначале по-французски, а затем и на бамбара, а возможно, они и впрямь что-то слышали о некой совместной с французами операции в Тауденни. А может быть, то, что уж слишком уверенно держались незнакомцы. Если бы они были врагами, то разве стали бы так себя вести? Враги ведут себя совсем иначе — это дело общеизвестное. Враги стреляют. Или отступают, когда видят, что победу одержать невозможно.

О чем-то коротко между собой посовещавшись, туареги стали убирать камни с дороги. Костров и другие бойцы спокойно, даже с нарочитой ленцой наблюдали за их работой. Белокобылин и Тагильцев даже закурили, чтобы окончательно усыпить подозрительность людей с блокпоста. И, судя по всему, и впрямь их окончательно успокоили.

Вскоре камни были убраны с дороги. По-прежнему не торопясь, спецназовцы стали рассаживаться по машинам. Арсений Белокобылин подошел к одному из туарегов и дружески похлопал его по плечу. А Баев сказал — разумеется, на бамбара:

— Тех людей, которые прячутся за камнями, мы видели. Значит, их могут увидеть и враги. Вашим людям надо прятаться лучше. Это наш вам дружеский прощальный совет.

И Баев, повернувшись в ту сторону, где таились в засаде неведомые ему люди, помахал им рукой. И даже швырнул в их сторону камешком. Конечно, все это он делал неспроста, не по озорной прихоти, а преднамеренно, чтобы окончательно убедить туарегов в своем дружеском к ним расположении.

…Когда проехали десять, а то, может, и все пятнадцать километров, Костров велел остановиться. Нужно было перевести дух. И решить, как быть дальше. По всему выходило, что такой пост, с которым они столкнулись, на дороге не один. И вовсе не было фактом то, что и другие посты спецназовцам удастся миновать столь ловко. Все могло быть, потому-то и требовалось определиться, как вести себя дальше.

— Да уж, спектакль… — Белокобылин усмехнулся и покрутил головой. — Я уж думал, что придется малость повоевать… Уж слишком сомнительными выглядели эти ребята на блокпосту! Все как один с закутанными лицами, лишь глаза сверкают из-под платков…

— Ну, мы, наверно, в их глазах выглядели точно так же! — сказал Тагильцев.

Бойцы рассмеялись. Сейчас та непредсказуемая ситуация, с которой они столкнулись, и впрямь казалась отчасти забавной. Так оно обычно и бывает, таково свойство человеческой психики. В любой смертельной угрозе — когда она миновала — человек старается усмотреть что-нибудь забавное. Наверно, таким способом человеческая душа старается сбросить с себя напряжение.

— Как бы там ни было, а премьера нам удалась, — сказал Костров. — С чем всех вас и поздравляю. Ведь и в самом деле мы находились почти в безнадежном положении…

— Как ударили бы они по нам из-за камней — и пишите письма! — сказал Гадюкин.

— Все верно, — подытожил Костров. — Ну да ладно, это дело прошлое. Самая пора поговорить о делах будущих…

Однако что можно было сказать на эту тему? Никто понятия не имел, что может таиться за самым близким поворотом дороги, а уж поворотов на ней было столько, что и не сосчитаешь. Удастся ли им еще раз с тем же успехом сыграть спектакль? А если не удастся, то как быть в этом случае? Все эти вопросы были вопросами жизни и смерти. А вот ответов на них не было…

— Ладно, по коням! — Костров махнул рукой. — Там будет видно… Но всем быть начеку. В отвлеченные разговоры не вступать, красотами пейзажа не любоваться. Все-таки мы здесь не туристы.

Поехали дальше. Теперь видимость на дороге была хорошей, потому что миновала ночь, а вслед за ней и утро, и наступил день. И впрямь, на дороге спецназовцам то и дело попадались и другие блокпосты, которые, по сути, ничем не отличались от первого блокпоста. Те же самые люди в одеждах туарегов, те же самые каменные преграды…

Но — удивительное дело! Ни на одном блокпосту Кострова с его командой подолгу не задерживали. Да, на каждом посту им приходилось останавливаться, но лишь для того, чтобы те, кто был на посту, убрали с дороги каменную преграду. А вот вопросов спецназовцам никто не задавал. Сами они также не вступали в разговоры, лишь внимательно и с надменным выражением лиц смотрели на постовых. И трогались дальше, как только дорога оказывалась свободной от камней.

— Командир, может быть, ты мне объяснишь, в чем дело? — наконец не выдержал Белокобылин (разговор происходил по рации). — Почему они нас не трогают? Почему не задают никаких вопросов? Почему ни в чем не подозревают? Как-то даже обидно становится… И впрямь начинаешь чувствовать себя туристом.

— Не знаю, — коротко ответил Костров. А затем добавил: — Думаю, это потому, что слух о нас разошелся по всей дороге. Кажется, нас и впрямь принимают то ли за французов, то ли еще за кого-то… Что ж, это нам на руку. Пускай принимают и дальше. И все, прекратить ненужные разговоры и глупые вопросы! Едем, наблюдаем…