При всей своей прямолинейности, строптивости и склонности к самолюбованию Амулу тем не менее был человеком деятельным. Буквально за два дня он сделал все то, о чем его просили Андрэ и Гастон. Точнее сказать, не просили, а требовали, поскольку Амулу находился в их руках. Как они нашли к Амулу подход — при всей его строптивости и при всем его самолюбии?

Скажем так: они как раз и использовали эти качества Амулу в своих целях. Вначале они долго изучали Амулу и присматривались к нему — стоит ли вообще иметь с ним дело. И в конце концов пришли к выводу, что стоит. Встретившись с Амулу, они дали ему понять, что его тесное сотрудничество с французской разведкой прежде всего принесет пользу ему самому. Сами туареги, как бы они ни старались, не смогут добиться в обозримом будущем своей главной цели — образования своего государства в северной части Мали. А вот с помощью Франции вполне могут. У Франции свои интересы на малийской земле. И потому прямая выгода — сотрудничать Амулу с французской разведкой. Если такое сотрудничество устроит Андре и Гастона, а в их лице, разумеется, всю Францию, то перед Амулу в этом случае открываются просто-таки головокружительные перспективы. Не исключено даже, что он встанет во главе новообразованного государства.

Конечно, Андрэ и Гастон лгали. Уж они-то прекрасно понимали, что ничего из обещанного они выполнить не смогут — даже если бы искренне того и хотели. В первую очередь из-за России, которая в последнее время весьма конкретно и основательно обозначила свои интересы на многострадальной малийской земле.

Да и потом: не было у Гастона и Андрэ таких полномочий — обустраивать государства и назначать президентов. Андрэ и Гастон были разведчиками, то есть специалистами узкого профиля. Их основной задачей было выполнить поручение вышестоящего начальства — поднять в Мали изрядную смуту. А для этого им нужны были помощники — такие как Амулу.

По сути, Амулу был для них своего рода одноразовым орудием. Куклой-марионеткой, можно сказать и так. Ни Гастона, ни Андрэ ничуть не интересовало, что станется с Амулу после того, как он сыграет ту роль, которую ему определили. Выживет — значит, выживет, а погибнет — то и ладно. Гораздо важнее было то, что Амулу согласился на их посулы. Самолюбие и безрассудство — самые надежные крючья, на которые можно подцепить человека. И если приладить на них лакомую наживку…

В общем, все понятно и без дальнейших комментариев. Вот так Амулу и стал деятельным пособником коварных личностей — Андрэ и Гастона. Испытывая при этом чувство истинного вдохновения и удовольствия. И, вероятно, мечтая о тех скорых временах, когда он вознесется на самую вершину…

Буквально-таки в рекордные сроки Амулу удалось объединить разрозненные повстанческие отряды в некое подобие единой грозной силы. Командиры этих отрядов согласились на уговоры Амулу — в первую очередь потому, что он обещал им легкую победу. Повстанцы любили легкие победы — да и кто их не любит? К тому же речь шла о засаде. О грандиозной, всесокрушающей засаде, в результате которой можно было уничтожить превеликое множество врагов. Больше всего повстанцы-туареги уважали именно засады. Можно сказать, они были их самым эффективным оружием.

Ну так вот: все было готово к засаде, капканы расставлены, и оставалось лишь дождаться того момента, когда легковерный враг опрометчиво в эти капканы угодит. И тут-то у Амулу возникли сомнения. Ему вдруг начало казаться, что здесь что-то не так, что-то неправильно, чего-то не учел ни он сам, ни его покровители — Андрэ и Гастон. Какое-то смутное предчувствие вкралось в душу Амулу.

Амулу был человеком действия, и он не любил предчувствий. В тех редких случаях, когда они у него возникали, он стремился от них избавиться всевозможными действиями — других способов он не знал. Вот и сейчас ему захотелось сделать что-то такое, чтобы подавить смутное предчувствие беды. Но — что именно? Поговорить с Андрэ и Гастоном? О чем? Предчувствие — это такая штука, которую разговорами изгнать сложно. Тем более — разговорами с чужими людьми, каковыми Амулу обоснованно считал Андрэ и Гастона. Открывать душу перед чужими людьми — дело опасное…

И он решил встретиться с Модибо Тумани. Причем на этот раз не через посредника, а лично. Та предполагаемая опасность, которая вселилась в душу Амулу, могла исходить только от Модибо Тумани. Не верил Амулу Модибо Тумани — хотя, сдается, этот жандарм был всецело в его руках. А может, и не всецело? Может, Модибо Тумани исхитряется вести против него какую-то свою игру — хитрую, тонкую, коварную?.. Может, это не Модибо всецело в руках Амулу, а наоборот — Модибо Тумани держит в руках Амулу, да так тонко и незаметно, что Амулу ничего не видит и не понимает, и лишь смутные предчувствия беды волнуют его душу?

Да, он должен увидеться с Модибо Тумани — сегодня же, как только наступит ночь. Он явится к нему прямо в помещение жандармерии, предстанет перед ним во всем своем грозном величии победителя и непременно узнает, что задумал против него Модибо Тумани. Узнает, после чего спокойно удалится. Он ничуть не опасается того, что Модибо Тумани может его задержать, не позволить ему уйти или — убить. Ничего этого не будет, потому что в руках Амулу — самое дорогое, что есть у Модибо Тумани, — его семья. Жена и трое детей.

И тут в голову Амулу пришла блестящая, как ему самому показалось, идея. Это была идея о том, как можно еще больнее ударить Модибо Тумани, лишить его воли к сопротивлению и придумыванию всяческих коварств — если таковые он и впрямь замышляет против Амулу.

Амулу тотчас же отправился в одно потаенное место. Это местечко было неподалеку, и там сейчас находились жена и дети Модибо Тумани. Это было хитрое местечко, и никто не смог бы так вот запросто догадаться, где оно находится. Амулу был мастер устраивать такие местечки, это умение передалось ему от дедов-прадедов. Всякий туарег обладает таким умением — устраивать тайники. Казалось бы — они на глазах, на открытом месте, а попробуй их отыскать! В такие тайники туареги испокон веков прятали все, что было им нужно для выживания в пустыне: еду, воду, оружие, прятались сами, когда возникала нужда укрыться от врагов…

…Появление Амулу Юлали — жена Модибо Тумани — встретила испуганным взглядом. Дети тоже испугались — они прижались к матери, а самая младшая, Лара, заплакала. Амулу не сказал ни слова, сейчас в его планы не входили разговоры ни с Юлали, ни с детьми. Он огляделся по сторонам, затем посмотрел на Юлали, а потом на детей. Плачущая Лара держала в руках игрушку — сшитую из тряпья обезьянку. Должно быть, эту игрушку она прихватила с собой, когда все семейство уводили из дома в Томбукту. Амулу подошел к Ларе и, по-прежнему ничего не говоря, выдернул у нее из рук тряпичную обезьянку. И так же молча вышел.

С этой-то обезьянкой он и явился на встречу с Модибо Тумани, в этом-то и заключался его замысел. До поры до времени он припрятал обезьянку за пазухой, а сам предстал перед Модибо Тумани. Тонкая усмешка змеилась на его губах.

Модибо Тумани выглядел плохо — он был осунувшийся, усталый, на лице у него залегли две глубокие складки, двигался он грузно. Словом, это был совсем не тот Модибо Тумани, которого Амулу знал раньше. И это Амулу говорило о многом, это было для него радостным знаком. Если враг так выглядит — значит, у врага отсутствуют решимость и желание сопротивляться, а уж тем более придумывать какие-то каверзы.

Что ж, и хорошо. Теперь нужно нанести еще один удар врагу, решительный и беспощадный. И посмотреть, как врага скрутит от боли. Это хорошее зрелище — видеть, как враг корчится от боли. Тем более если этот враг — Модибо Тумани, который, как-никак, однажды перехитрил Амулу, взял его в плен, обезоружил его отряд и изгнал их из Тауденни. И теперь Амулу отомстит Модибо Тумани сполна.

Впрочем, нет, не сполна, потому что окончательная месть впереди. Окончательная месть — это когда он, Амулу, убьет Модибо Тумани. Убьет собственными руками. Но это будет потом, через два или три дня, когда закончится главная игра. То есть когда присланные в Тауденни правительственные войска угодят в расставленный для них капкан. А пока…

— Что тебе нужно? — спросил Модибо Тумани, тяжело поднимаясь навстречу. — Зачем ты пришел?

В ответ Амулу полез за пазуху и вытащил оттуда тряпичную обезьянку. Он рассчитывал, что Модибо Тумани узнает игрушку — и он ее узнал. Ничего не говоря, Амулу сунул обезьянку в руки Модибо Тумани, несколько секунд постоял, повернулся и направился к выходу.

— Что с ними? — спросил Модибо Тумани вслед. — Где они?

Но и на эти вопросы Амулу не ответил. Он заранее знал, что Модибо Тумани их задаст, и не намеревался отвечать. Пускай его враг сам ищет ответы на свои вопросы. Но он не найдет ответов, равно как и не поймет, для чего к нему приходил Амулу и зачем он сунул ему в руки тряпичную обезьянку. Он не поймет и, таким образом, окончательно падет духом, окажется сломленным и уничтоженным. И это будет победой Амулу. Все, что Амулу останется, — это застрелить Модибо Тумани, выбрав удобный момент.

Услышав вопросы, Амулу на какой-то миг задержался, но не обернулся и не посмотрел на Модибо Тумани. Затем он вышел, беспрепятственно прошел через весь городок и вскоре оказался за его пределами. Ночь была глухая, непроницаемо-темная, и никто его не заметил.

А Модибо Тумани остался. Долгое время он бездумно стоял, держа в руках тряпичную обезьянку. Что он думал и чувствовал — никто, кроме него самого, этого не знал. Впрочем, он этого не знал и сам. Никаких особенных мыслей и чувств у него не было — за исключением одного-единственного чувства. Сам того не желая и сам не понимая, как это случилось, но он ощущал в себе неожиданный прилив сил и решимости. Именно так — сил и решимости, а не угнетенность, как на то надеялся Амулу. И непонятно было, почему все так случилось. Может быть, именно тряпичная обезьянка вселила в него такие чувства. Да, наверно, так и было — тряпичная обезьянка, любимая игрушка его младшей дочери. И сейчас, держа игрушку в руках, он вдруг отчетливо и ясно осознал, что нельзя ему падать духом, нельзя терять надежду и веру. Наоборот — надо бороться. И он был готов бороться. Он, конечно, еще не знал, как именно, каким оружием ему придется сражаться, но он знал, что придумает такое оружие… Или, может, кто-то посторонний придет ему на помощь и даст ему в руки такое оружие. Ничего этого он не знал, но сейчас чувствовал себя победителем в этой борьбе. Он был убежден, что победит. И вернет тряпичную обезьянку своей младшей дочери. Вернет — и это будет последним, завершающим жестом его победы.

А из этого следовало, что Амулу проиграл. Он рассчитывал на победу и уже торжествовал свою победу, восхищался своим коварством, а на самом деле все было как раз таки наоборот. Но Амулу этого еще не знал. Он не знал, что тряпичная обезьянка, отнятая им у младшей дочери Модибо Тумани, — это и есть то самое оружие, которое его победило. Уже победило, несмотря на то что борьба была еще не окончена. Он этого не знал, потому что этого не понимал.

* * *

До Бамако команда Кострова добралась с двумя пересадками. Вначале — с того самого места, где находилась горная спецназовская база, долетели на военном самолете до Москвы, оттуда — до базы в Ливии, а уже из Ливии — в Мали. Если точнее, то в малийскую столицу Бамако. Учитывая всевозможные реалии, можно было сказать, что долетели с комфортом.

В Бамако российских спецназовцев встречали. Главным встречающим был Адама Моро, с ним — еще два каких-то человека, по виду представители спецслужб, скорее всего, местной контрразведки. Оба они были одеты в цивильную одежду, равно как и сам Адама Моро.

О том, что в Бамако прилетит группа российского спецназа, Адаме Моро сообщил резидент российской разведки Алекс. Это именно ему пришла в голову идея прибегнуть к помощи спецназа ГРУ в столь запутанной и щекотливой ситуации. Адама Моро знал про эту идею, он же сообщил о прибытии российских спецназовцев малийской контрразведке.

Разумеется, о прибытии группы Кострова знали лишь немногие, потому что прибытие было секретным. Никто, за исключением нескольких избранных лиц, не должен был знать о том, что в Мали прибыли бойцы спецназа ГРУ. На этом настоял Костров перед отлетом, да, в общем, и без того все было понятно. Секретность и внезапность — это тоже оружие, и зачастую оно бывает гораздо действенней, чем автоматы, пистолеты и всяческие спецназовские хитрости. Потому-то Костров и его команда и прибыли в Бамако под видом технических консультантов консервного завода, который при содействии России строился в окрестностях малийской столицы. Почему именно такое прикрытие выбрал Костров с товарищами? Потому что точно под таким же прикрытием работал в Мали и сам Алекс — он также числился техническим консультантом строящегося консервного завода.

— Вот, мы прибыли, — доложил Костров. — Нас — семь человек. Отведите нас в какое-нибудь здание. Не торчать же нам у всех на виду.

Просьба была закономерной. Предстоял важный разговор, спецназовцам нужно было во всех подробностях вникнуть в ситуацию. А если быть на виду — то не исключено присутствие лишних ушей и глаз. А когда где-то поблизости предполагаются лишние глаза и уши, то какие уж тут секреты?

Помещение, в которое привели спецназовцев, очень было похоже на склад. Вдоль стен стояли металлические полки, на них штабелями и врассыпную валялись какие-то железки и свертки, да и запах в помещении был такой, какой обычно и бывает на складах. Но ни Кострова, ни его бойцов это нимало не заботило. Склад так склад, какая разница? Да и удобнее на складе, потому что Костров и его команда — как-никак технические консультанты. Где же еще общаться техническим консультантам, как не на складе? Склад — это, можно сказать, их стихия. Хоть в Африке, хоть в любом другом конце света.

Отрекомендовались. Адама Моро назвался тем, кем он и на самом деле был, а двое вояк представились сотрудниками малийской разведки. Так что наметанный глаз не подвел бойцов спецназа ГРУ. Все сходилось.

— Что ж, и хорошо, если так, — сказал Костров, а Ивушкин перевел его слова. — А теперь рассказывайте о вашей беде во всех подробностях. Кое-что мы, конечно, знаем, но лишь в общих чертах. А нам надо знать все подробности вплоть до последних мелочей.

Рассказывал Адама Моро. Он говорил по-французски, Ивушкин переводил его слова. Рассказ Адамы Моро бойцы выслушали в молчании. Вопросы должны были следовать потом, и они последовали.

— И все-таки, как по-вашему, за какое такое больное место зацепили этого вашего Модибо Тумани? — спросил Костров. — А ведь зацепили — это, можно сказать, бесспорный факт. Уж слишком бодро он дудит в ту дуду, в которую ему, судя по всему, велено дудеть.

Выражения «дудеть в дуду» малийцы не поняли, и Ивушкину пришлось потратить немало времени, чтобы объяснить его суть. Поняв, малийцы заулыбались — выражение им понравилось.

— Этого мы не знаем, — сказал Адама Моро. — Понятно, что напрямую мы у Модибо Тумани ничего не спрашивали. Да он и не сказал бы… Вам объяснить, почему бы он не сказал?

— Не надо, — проговорил Костров. — В общем, и без того ясно… Ну а что же ваша разведка? — Костров в упор взглянул на двух малийских разведчиков. — Вы-то пытались выяснить, в чем дело?

— Пытались, — сказал один из разведчиков. — Но… Туареги — народ скрытный. Да и времени у нас было мало.

— Угу… — сказал Костров и задумался.

Пока он думал, в разговор вступил Арсений Белокобылин и задал вопрос, который, собственно, кто-то из спецназовцев обязан был задать:

— А может, этот ваш Модибо Тумани — провокатор? Поманили его пряником — он и перекрасился. Может такое быть?

Опять же — выражения «поманить сладким пряником» и «перекрасился» остались для малийцев непонятными, и Ивушкину вновь пришлось углубляться в дебри российской филологии и народных российских преданий, чтобы объяснить их смысл. Отчего-то малийцам особенно понравилось выражение про пряник, от него они пришли буквально-таки в восторг. Правда, заменив при этом пряник на сладкий финик.

— Никакие бы сладкие финики Модибо Тумани не принял бы! — горячо заверил Адама Моро. — Не такой он человек. Точно вам говорю! Да и не поверили бы ему туареги, если бы он и запросил у них сладкий финик. Потому что так не бывает. Только недавно он победил большой отряд туарегов, изгнал их из города, отнял у них оружие, а самого Амулу взял в плен — и вдруг он у них же просит сладкий финик. Вы бы этому поверили?

— Пожалуй, что не поверил бы, — вынужден был согласиться Белокобылин.

— Вот и туареги не поверили бы, — сказал Адама Моро.

— Что ж, логично… — согласился Костров. — Так вы думаете, это все же туареги?

— Никаких других вооруженных людей в тех местах нет, — сказал один из разведчиков. — Только повстанцы и наши жандармы.

— Но почему бы этим самым повстанцам просто не убить Модибо Тумани? — спросил Иса Давлетшин. — Все было бы понятно и логично…

— Им не нужна смерть Модибо Тумани как таковая, — сказал Адама Моро. — Что толку от одной смерти? Им нужно много смертей…

— Ну да, — сказал Костров. — Для того они и хотят заманить в те места солдат и жандармов. И надежнее всего это сделать, если об этом попросил неподкупный Модибо Тумани… Авось вы здесь, в Бамако, и поверите в его слова…

— Пожалуй, все так и есть, — согласился Адама Моро. — Если, конечно, мы не ошибаемся…

— Для того мы сюда и прибыли, чтобы все выяснить, — сказал Костров.

— Вы отправитесь в Тауденни? — спросил Адама Моро.

— Поглядим… — уклончиво ответил Костров. — Прежде нам хотелось бы поговорить с Алексом…

— Ну так говорите! — раздался из самого темного угла голос, причем говорили по-русски.

Это было настолько неожиданно, что все, кто находился на складе, вздрогнули. Даже спецназовцы, которых, казалось бы, ничем невозможно удивить или напугать.

Вслед за словами из темного угла вышел белокожий мужчина. Он остановился посреди склада, улыбнулся и сказал опять же по-русски:

— Я и есть Алекс. Кажется, кто-то хотел со мной поговорить…

— Это Алекс? — взглянув на Адаму Моро, уточнил Костров.

Адама Моро ошарашенно закивал — он, похоже, и сам не ожидал такого трюка от Алекса.

— Значит, ты и есть тот самый Алекс, — ухмыльнулся Костров.

— Тот самый и есть, — ответил Алекс. — А это, стало быть, вы?

— Не стану отрицать — мы, — сказал Костров. — В полном составе. Семь человек. Тебя не смущает такое количество?

— Ничуть. Мне кажется, в вашем деле главное не количество, а качество.

— Так и есть, — подтвердил Костров.

— Ну ты, разведка, и даешь! — в разговор вмешался Белокобылин. — Мы и подумать не могли, что ты — вот так-то… А надо было бы подумать. Мало ли кто мог таиться в темном углу… Что, больше там никого нет?

— Нет, — ответил Алекс.

— Что ж… Один — ноль в твою пользу, — сказал Белокобылин. — Но только ты слишком не радуйся! Мы обязательно отыграемся и даже выйдем вперед в счете! Вот увидишь!

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — с улыбкой произнес Алекс.

— Да, но все же — для чего ты там таился, в темном углу? — спросил Гадюкин.

— Есть дела, за которыми полезно понаблюдать со стороны, — сказал Алекс. — Из такого наблюдения проистекают любопытные выводы…

— Ну и какие же выводы ты сделал? — спросил Костров.

— Подходящие, — ответил Алекс и вновь улыбнулся. Но тут же стал серьезным: — Спрашивайте, что хотели. На что смогу — отвечу.

— Вопрос будет такой, — после некоторого молчания произнес Костров. — Ладно туареги… Обиделись, можно сказать, на то, что Модибо Тумани уделал их, как малых детей. И захотели ему отомстить. Понятное дело… Но вот что нас беспокоит… Вот что не укладывается в логику наших рассуждений… Уж слишком вычурная эта месть! Слишком она громоздкая, что ли… Слишком уж она с непредсказуемыми последствиями. Не месть, а целый спектакль. А у спектакля должен быть режиссер.

— Правильно рассуждаете, — сказал Алекс. — Режиссер. Точнее сказать, режиссеры. Ну и кто они? Как вы считаете?

— Ищите того, кому это выгодно — такова у нас поговорка на этот счет, — сказал Костров. — Тут, собственно, искать никого не нужно. За всей этой мутной историей явственно торчат уши французов. Ведь кого совсем недавно поперли из Мали? Французов. Кого лишили сладких малийских плюшек? Их же. От сладких плюшек отказаться не так-то и просто… Так что все здесь более-менее понятно. Шерше ля… Саша, как будет по-французски звучать фраза «ищите французов»? — обратился Костров к Ивушкину.

Ивушкин с улыбкой перевел.

— Во-во! — поднял палец Костров. — Вот тебе, разведка, ответ на твой вопрос. Ты думаешь так же, не правда ли?

— Ищите французов… — в задумчивости повторил Алекс. — Да, наверно, так все и есть. Тем более что наша разведка в Мали косвенно это подтверждает. В последнее время месье просто-таки чрезмерно усилили деятельность в Мали во всех направлениях и смыслах. Одно из таких направлений — провокации. Иначе говоря, всяческие подлости.

— Мне кажется, на подлостях далеко не уедешь, — заметил один из спецназовцев, Семен Тагильцев. — Подлость — она и есть подлость. У подлости короткие ноги, как говорят в наших сибирских краях.

— Ну не скажи, — не согласился Алекс. — Даже на своих коротких ногах подлость может преуспеть. Поднять на дыбы всю страну… Представь, что может начаться в Мали, если где-то в пустыне ее войска потерпят разгромное поражение. Смута — и это еще легко сказано.

— Может, оно и так, — сказал Костров. — Вот только одно мне непонятно. Что же, туареги и французы — до такой степени друзья, что готовы совместно устраивать подлости?

— Никакие они не друзья, — сказал Алекс. — Скорее наоборот. Когда французы хозяйничали в здешних местах, то туареги досаждали и им — точно так же, как они сейчас досаждают малийским властям. Туареги — народ независимый… Точнее говоря, у них свое собственное представление о независимости. Для них что французы, что малийская власть — все едино.

— А тогда я не совсем понимаю… — Костров потер ладонью лоб.

— Да тут по большому счету и понимать нечего, — сказал Алекс. — Ради каких-то сиюминутных интересов сроднишься хоть с чертом…

— Это да, — согласился Костров. — Ладно, будем считать, что теоретическая часть нашей встречи прошла плодотворно. Самая пора приступить к практической части.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Алекс.

— Вопрос правильный, но преждевременный, — усмехнулся Костров. — Ты должен был спросить, что мы намерены предпринять. И уже потом предлагать помощь.

— Это от моей неопытности, — улыбнулся Алекс. — Не так часто мне приходилось иметь дело с вашим братом. Буду исправляться по ходу действия. Итак, что вы намерены предпринять?

Весь этот разговор велся на русском языке. Адама Моро и два чина из малийской контрразведки молчали и терпеливо ждали, когда вновь заговорят на французском языке. Это означало бы, что прибывшие из России люди просят у них помощи.

— Что мы намерены предпринять? — переспросил Костров. — Мы намерены начать с главного. А главное здесь — помочь попавшему в беду… Как его звать — никак не запомню?

— Модибо Тумани, — подсказал Алекс.

— Да, Модибо Тумани… Вот ему-то и надо в первую очередь помочь. Что скажете? — вопрос был адресован всем остальным спецназовцам. — Я правильно рассуждаю?.. Видишь ли, — эти слова уже предназначались Алексу, — у нас такое правило. Все предстоящие дела мы обсуждаем сообща. Вырабатываем общее решение. Общее решение — самое правильное решение. Словом, это что-то вроде спецназовской демократии.

— Хорошее правило, — одобрил Алекс. — Я не помешаю вашему обсуждению?

— Наоборот, — сказал Костров. — Мы приглашаем тебя принять в нем участие. Дополнительная умная голова — великое дело!

— Весьма признателен за доверие, — церемонно поклонился Алекс.

— У вас в разведке все такие вежливые? — прищурившись, иронично спросил Костров.

— Нет, только я один, — сказал Алекс. — Должность, знаешь ли, обязывает. Остальные — отъявленные грубияны. Народ простой, бесхитростный, можно сказать, от сохи и токарного станка.

— Что ж, это радует, — сказал Костров. — В нашем деле чрезмерная вежливость и интеллигентность лишь во вред… Ивушкин, я правильно говорю? Кстати, позывной Ивушкина — Интеллигент.

— То есть и в вашем ведомстве также имеются отдельные недостатки? — с улыбкой уточнил Алекс.

— Увы! — Костров развел руками.

Костров не зря затеял такой, казалось бы, отвлеченный разговор. Нет, это был разговор со смыслом. Нужно было сбросить лишнее напряжение и некоторую скованность, которые — Костров это чувствовал — присутствовали сейчас у его бойцов, да и у Алекса, пожалуй, тоже. А как это лучше всего сделать? Самый лучший способ — отвлеченный шуточный разговор.

— Итак, братва, я жду от вас предложений, — Костров обвел взглядом свое немногочисленное воинство. — Что скажете?

— Скажем то же, что сказал и ты, — ответил за всех Арсений Белокобылин. — Раскачиваться особо некогда, а потому надо начинать с главного.

— А главное, — добавил Егор Гадюкин, — это помочь Модибо Тумани. Как ты, командир, и говорил. Вот только мы пока понятия не имеем, в какую беду угодил этот парень. Не знаем мы этого…

— Значит, для начала нам нужно это узнать, — сказал Иса Давлетшин. — Потому что как можно помочь человеку, если не знаешь, чем ему можно помочь? По моему мнению, нам нужно отталкиваться именно от этого. Ну а дальше будет видно, что к чему.

— У кого еще будут предложения и мнения? — спросил Костров.

Бойцы молчали: похоже, ни у кого других предложений не было.

— А что скажешь ты, разведка? — спросил Костров.

— Ничего не скажу, — ответил Алекс. — Я считаю так же, как и все вы.

— Обоснуй, — сказал Костров.

— Тут, по-моему, все просто, — помолчав, произнес Алекс. — В той хитрости, которую замыслили хоть туареги, хоть французы, хоть и те и другие сообща, — в данном случае это неважно — главную роль играет именно Модибо Тумани. Ведь именно через него и поддерживается связь с Адамой Моро и в целом с малийскими властями. Именно Модибо Тумани убеждает власти прислать в Тауденни солдат и жандармов. Модибо Тумани, если так можно выразиться, главное звено в цепи. И если это звено выдернуть, то разрушится и вся цепь. Вот и все обоснование.

— Правильно мыслишь, разведка, — сказал Костров. — Вот и будем дергать за это звено. Другой вопрос — как именно дергать…

— И как же? — спросил Алекс.

— Думаю, для этого нам нужно будет пробраться в те места, где и закрутилась вся эта кутерьма, — сказал Костров. — Как называется тот городок?

— Тауденни, — подсказал Алекс.

— Вот туда-то нам и нужно попасть. Причем в ускоренном темпе. Как это лучше сделать?

— Думаю, об этом нужно спросить наших малийских друзей, — сказал Алекс. — Сейчас я спрошу…

— Э, нет, мы сами, — сказал Костров. — Попрактикуемся в общении с местным населением. Ленур, твой выход.

— Понял, — сказал Ленур Баев.

И он заговорил на языке бамбара. Это было полной неожиданностью для всех — и для Адамы Моро, и для двух контрразведчиков, и для Алекса. Кажется, никто из них и предположить не мог, что кто-то из спецназовцев умеет говорить на столь редком и трудном наречии. Первым пришел в себя Адама Моро.

— Похвально, — сказал он, — что вы знаете наш язык. Французы пренебрегали нашим языком и всех заставляли говорить по-французски…

— Что он сказал? — спросил Костров.

Баев перевел.

— Ну, мы не французы, — улыбнулся Костров. — А вообще — как на ваш взгляд? Правильно наш боец изъясняется на вашем языке? Можно его понять?

— Правильно, — сказал Адама Моро. — Почти чисто. Я никогда еще не слышал, чтобы чужестранец так хорошо говорил на бамбара. Нет, одного все-таки я знаю. Вот он, — Адама Моро указал на Алекса.

— Вот и славно, — сказал Костров. — Думаю, нам это умение пригодится… Итак, — Костров глянул на Алекса. — Нам нужно в кратчайший срок попасть в Тауденни. Что нам для этого нужно? Во-первых, какой-нибудь быстроходный транспорт. Во-вторых — одежда.

Алекс перевел эти слова Адаме Моро и двум его спутникам: говорил он на языке бамбара.

— Адама Моро сказал, что готов предоставить в ваше распоряжение два джипа-вездехода, — перевел Алекс.

— Вездехода? — уточнил Костров.

— Дорога из Бамако в Тауденни — это не московские проспекты, — пояснил Алекс. — Это немножко проще… А где проще, там и хуже.

— Понятно, — сказал Костров. — Значит, два вездехода…

— Да, — сказал Алекс. — Еще наш друг Адама спрашивает, какая вам нужна одежда.

— Такая, в какой обычно ходят здешние жители, — сказал Костров.

— Это кто как, — сказал Алекс. — Чернокожие ходят в одном, туареги — в другом… А больше здесь никого и не бывает. Впрочем, иногда в здешние края забредают чужестранцы вроде вас — ну, так у них свои собственные костюмы. Иногда военные, только без знаков различия, иногда чужестранцы одеты в европейские одежды… А вообще, многие ходят в полувоенной одежде. Бедность, ничего не поделаешь. Что раздобыли, в том и ходят.

— Да… — поразмыслив, произнес Костров. — Тут надо подумать. Одежда — это, знаешь ли… Нам очень важно не выделяться из толпы. Не привлекать до поры до времени внимания.

— Как говорит народная малийская поговорка — встречают по одежке, — вставил Арсений Белокобылин. — Что, разве у них нет такой поговорки? Должна быть…

— А вот я сейчас спрошу, — улыбнулся Алекс и заговорил с малийцами на бамбара.

Адама Моро ему что-то ответил.

— И впрямь — есть у них такая поговорка, — сказал Алекс. — Правда, звучит она несколько иначе…

— Это неважно, как она звучит, — сказал Белокобылин. — Главное — она есть. И это правильно. Умная поговорка должна быть у всякого народа.

— Одежда, которую носят чернокожие ребята, нам вряд ли подойдет, — сказал Костров. — Равно как и полувоенная униформа. Думаю, лучше всего нам облачиться в одежду туарегов. Пускай наши друзья раздобудут для нас семь комплектов такой одежды… Ну что ты крутишь головой, разведка? В чем сомневаешься?

— Не слишком-то вы будете похожи на туарегов даже в их одежде, — сказал Алекс. — Туарега видно по походке и жестикуляции и еще по многим нюансам, которые скопировать невозможно. Это у них врожденное.

— Думаю, издалека нас можно будет принять за туарегов, — сказал Костров. — Вот — мы даже бриться перестали. Чтобы все было как полагается… В общем, издалека мы самые настоящие туареги.

— Так то издалека…

— Ну, вблизи мы как-нибудь выкрутимся, — сказал Костров. — К тому же мы намерены в основном действовать по ночам. А ночью все кошки одинакового цвета…

— Ночью все люди туареги, — добавил Белокобылин. — По крайней мере, те, у кого белая кожа. У белокожих, между прочим, и осанка другая, чем у чернокожих, и походка, и жестикуляция… Знаем мы такое дело!

— Ночью все люди туареги… — задумчиво повторил Алекс. — А давай я спрошу у наших друзей, есть ли у них такая поговорка. Ну или про кошек…

— Думаю, не стоит, — ответил Белокобылин.

И все рассмеялись.

— В общем, так, — подвел итоги Костров. — Значит, два джипа-вездехода. Само собой, без каких-либо опознавательных знаков. То есть никто не должен даже догадываться, что джипы имеют принадлежность хоть к малийской жандармерии, хоть к армии, хоть к разведке. Это первое. И второе — семь комплектов одежды, которую носят туареги. Ну а все остальное при нас. Оружие, рации, всякие хитрые штучки… С наступлением ночи, значит, и двинемся в путь-дорогу.

— Не заблудитесь? — спросил Алекс.

— Даже не надейся, — ответил Костров. — К тому же ты все нам подробно объяснишь… Куда двигаться, с какой скоростью и так далее. Даже сколько ям встретится нам по пути. Надеюсь, здешняя разведка владеет такой информацией?

— В общем и целом — да, — сказал Алекс. — Но, думаю, наш друг Адама Моро все объяснит подробнее. Ему не раз приходилось ездить и в Тауденни, и в обратном направлении.

— Ну, тогда будем считать, что мы успокоились окончательно и бесповоротно, — сказал Костров. — Хотя нет… Еще нам нужно условиться о постоянной связи друг с другом. Мало ли что…

— До наступления темноты еще четыре часа с четвертью, — сказал Алекс. — Успеем решить все организационные вопросы.

— И выспаться тоже, — сказал Костров. — Сон — первейшее дело для спецназовца.

— Как я понимаю, это — спецназовская мудрость, — заметил Алекс.

— Что-то в этом роде…