Убежать из тюрьмы — задача непростая. А для побега из тюрьмы, из которой и вовсе убежать невозможно, необходимо стечение множества самых разных обстоятельств. Тут и четкий план побега, и внезапно подвернувшаяся соблазнительная возможность, и много еще чего. А главное — решимость. А еще холодный, расчетливый ум, сплоченность и взаимовыручка беглецов, их умение скрыться от погони.
Пока готового, четко выверенного и продуманного плана у плененных спецназовцев не было. Как не было и той самой внезапно подвернувшейся возможности, без которой о побеге можно и не думать. Конечно, такую возможность можно было сообща изобрести, но в том-то и дело, что сообща никак не получалось. Их и содержали в отдельных камерах, и на работу выводили поодиночке, не позволяя собираться вместе. Наверное, тюремное начальство знало, кто эти семеро узников и на что они способны. Да, именно семеро, потому что о Кицаке не было ничего известно.
Работа была тяжелой, изнурительной и однообразной. Каждый день пленников выводили за тюремные ворота таскать камни, коих в окружающей тюрьму пустыне было великое множество. Пленники их собирали и складывали в кучи с тыльной стороны тюремной стены. Для чего нужны были эти камни, узники не знали, но усердно и беспрекословно таскали их, так как помнили правило: любое неповиновение одного — кандалы для всех. А в кандалах далеко не убежишь.
Тяжелая работа отнимала последние силы. Плененные спецназовцы носили камни и исподволь все примечали и запоминали, где и что расположено, когда и как часто в тюрьму прибывают машины с горючим и другими грузами, кто эти машины сопровождает и кто их встречает и разгружает. Походя и так, чтобы не заметили тюремные охранники, бойцы обменивались между собой специальными безмолвными знаками. Так постепенно рождался план побега. Окончательно решено было бежать, захватив машину, потому что пешком, без воды и еды, в пустыне далеко не убежишь. Выследят, догонят, убьют…
Ближе к ночи, вернувшись в камеры, бойцы восстанавливали и накапливали силы. У каждого спецназовца есть специальные способы и приемы, как это делать. Конечно, одно дело — восстанавливать силы, когда ты на свободе, и совсем другое — когда ты в тюрьме, да еще и изможден тяжелой работой, постоянным недоеданием, нехваткой воды и болезнями. Но на войне как на войне. Война всегда прерывает привычный образ жизни, и человек волей-неволей должен приспосабливаться к новым реалиям.
Итак, план побега постепенно приобретал конкретные очертания, и лишь одно томило души спецназовцев — отсутствие вестей о Кицаке. Ведь не побежишь, оставив товарища в тюрьме. Бежать — так всем вместе. Это если Кицак жив. Если же он мертв, то нужно в этом обязательно убедиться, чтобы, когда ты окажешься на свободе, тебя не мучила совесть: дескать, ты на воле, а твой боевой товарищ пропал в тюрьме, потому что ты не сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь ему оттуда сбежать.
Да, отсутствие вестей о Кицаке было изрядной прорехой в плане побега, и никто из пленников не знал, как эту прореху “зашить”… Спрашивать нельзя — никто не ответит, к тому же такой вопрос может навести местную охрану и на подозрения…
Судьба, как известно, горазда на сюрпризы, как приятные, так и неприятные. Вот такой приятный сюрприз непредсказуемая судьба и поднесла Лютаеву.
Случилось это поздним вечером, после окончания работы и скудного ужина. Прогуливаясь, насколько это было возможно, по тесной камере, Лютаев ненароком коснулся решетки, отделявшей его камеру от тюремного коридора. Точнее сказать, решетчатой двери. Дверь была небольшой, едва ли в половину человеческого роста, пройти через нее можно было только согнувшись пополам. Но не в этом дело, а в том, что она оказалась незапертой!
То ли охранник забыл ее запереть, то ли испортился дверной замок — в данном случае это было неважно. А важно было то, что через эту незапертую дверцу Лютаев мог выбраться из камеры в любой момент!
Конечно же, Лютаев даже виду не подал, что дверца его камеры не заперта. И даже прекратил свою прогулку по камере, чтобы ненароком не привлечь лишнего внимания со стороны охранников. Он лег на неровный каменный пол, вытянулся и прикрыл глаза.
Сквозь полуопущенные веки Лютаев наблюдал за охранниками. Он прекрасно знал, как они себя поведут. Еще час-полтора, и число пакистанских церберов на посту значительно уменьшится. Останется лишь пять-шесть человек. Остальные уйдут по своим делам. Да и оставшиеся охранники тоже улягутся спать прямо здесь. А что еще им делать? Камеры заперты надежно, узникам шуметь не велено. Сегодняшняя ночь ничем не отличалась от ночей предыдущих. В тюрьме “Сэнд” все ночи и все дни были одинаковыми.
Впрочем, нет. Сегодняшняя ночь отличалась от предыдущих ночей. Сегодня дверь камеры, в которой находился Лютаев, оказалась незапертой…
Лютаев старательно делал вид, что спит, а сам не спускал глаз с охранников. Похоже, что и сегодня все шло по заведенному порядку. Сразу после полуночи половина надзирателей удалилась. Оставшиеся пятеро проводили их веселыми возгласами, а сами, повозившись и о чем-то между собой поговорив, стали укладываться спать: кто сидя на скамье, кто лежа на полу. Все они были вооружены американскими автоматическими винтовками. Помимо этого, каждый имел при себе нож и подсумок с двумя гранатами.
Все это Лютаев, равно как и его товарищи, знали давно, они досконально изучили и вооружение, и поведение охранников. Оставалось лишь добраться до самих охранников и отнять у них оружие. Но для этого нужен был удобный случай. И вот, кажется, такой случай представился…
Впрочем, не все охранники улеглись спать. Один, самый молодой из них, спать, похоже, не намеревался. Должно быть, так ему велели его коллеги по охране: не спи, мол, проявляй бдительность, а как только услышишь приближение начальства, буди нас в тот же момент.
Чтобы не уснуть, молодой страж принялся прохаживаться вдоль рядов камер, в которых тяжким сном забылись узники. Разумеется, прошелся он и мимо камеры, в которой находился Лютаев. Один раз, другой, третий… На третий раз охранник даже на миг остановился у его камеры, и у Лютаева екнуло сердце: а вдруг тому взбредет в голову проверить дверь?! Но ничего такого охраннику в голову не пришло, и, потоптавшись возле камеры, он уныло поплелся дальше.
Как только надсмотрщик скрылся из виду, Лютаев мгновенно открыл глаза. Он решил действовать во что бы то ни стало, понимая, что другого такого случая судьба ему не предоставит. Ни ему, ни его товарищам.
Осторожно поднявшись, Лютаев прислушался. Шаги охранника гулко звучали в полутьме тюремного коридора. Вот они удаляются, вот замерли, а вот стали приближаться. Это означало, что охранник дошел до конца коридора, постоял и двинулся в обратный путь. Скоро он должен поравняться с лютаевской камерой, и тогда…
Лютаев осторожно приоткрыл дверь камеры, опасаясь, что она скрипнет, но она не скрипнула. Пленник перевел дух. Звуки шагов охранника приближались. Вот они на какой-то миг замерли, будто бы человек остановился в нерешительности, а вот вновь стали приближаться. Наконец охранник подошел так близко, что стало слышно его дыхание.
Лютаев пока не видел своего противника — для этого ему надо было выглянуть из камеры. Но делать этого ни в коем случае было нельзя, потому что тогда охранник обязательно бы увидел узника вне камеры и тогда все бы закончилось, еще толком и не начавшись. Поэтому Лютаев ориентировался лишь на звук шагов. Шаги все приближались, приближались, и вот наконец Лютаев увидел охранника. Тот шел, рассеянно глядя в пол, винтовка была у него на плече.
Все дальнейшее произошло мгновенно. Подобно ловкому зверю, Лютаев, пригнувшись, выскочил из камеры, тут же стремительно распрямился и возник перед охранником. Не ожидавший появления перед собой узника охранник не успел вымолвить ни слова, не говоря уже о том, чтобы сообразить, что же произошло. В его глазах мелькнул неподдельный испуг. В следующий миг Лютаев нанес точный удар. Его хватило, чтобы охранник мгновенно потерял сознание и упал на пол.
Лютаев знал: охранник очнется не скоро. Впрочем, и не надо было, чтобы он приходил в себя. Очнувшийся сторож — это полноценный враг. А чем меньше будет врагов, тем лучше. И Лютаев нанес еще один удар — смертельный.
Мигом взяв у мертвого охранника винтовку, подсумок с патронами, двумя гранатами и нож, Лютаев первым делом осторожно приблизился к соседней камере слева. В ней, он точно знал, находился Иваницкий.
Тот не спал. Чутким, натренированным ухом он уловил какой-то шум в тюремном коридоре, тотчас проснулся и насторожился. Вскоре он увидел Лютаева — как говорится, во всей красе. Иваницкий сразу уразумел, что случилось нечто такое, на что, по большому счету, и надеяться было нельзя. Разумеется, Иваницкий не стал спрашивать у Лютаева, как тому удалось выбраться из камеры и вооружиться. Сейчас было не до расспросов, сейчас нужно было действовать.
Лютаев жестами уведомил Иваницкого, что он сейчас намерен предпринять. Нужно было во что бы то ни стало нейтрализовать остальных надсмотрщиков, забрать у них оружие и ключи от камер. По предположению Лютаева, ключи, которыми охранники каждое утро отпирали двери камер, должны были находиться где-то на посту. Итак, Лютаев разделается с охранниками, найдет ключи, отопрет двери камер, в которых томятся его товарищи, а дальше… А дальше будет видно. Главное — выбраться из камер. А с охранниками он справится. Их осталось всего четверо, и все они сейчас спят и не ждут подвоха. А у Лютаева — винтовка и нож. А пока он будет возиться с охраной, Иваницкий должен сообщить остальным о том, чтобы они были готовы к немедленным действиям.
“Ну, я пошел! — жестами сообщил Лютаев и беспечно улыбнулся. — Жди меня с победой. А пока стучи нашим!”
Неслышно ступая, он отправился в сторону караульного помещения. А Иваницкий принялся тихо выстукивать по стене камеры сообщение для своих товарищей: просыпайтесь и готовьтесь немедленно действовать. С правой стороны от камеры Иваницкого находилась камера Черняка, за ней камеры остальных товарищей: Калинина, Прохоренко, Шевцова, Гудымова. По сути, вся команда была в сборе, за исключением Кицака. Услышав сообщение от Иваницкого, Черняк тотчас же переадресовал его Калинину, а Калинин — Прохоренко. И вскоре вся команда была готова действовать.
Лютаев тем временем неслышно подбирался к беспечно спящим четырем охранникам, опасаясь, что кто-нибудь из них невзначай проснется и поднимет стрельбу. Сам он стрелять не мог, потому что звуки выстрелов переполошили бы всю тюрьму.
А еще он опасался, что возня в коридоре разбудит заключенных в камерах. Арестантский сон, как известно, чуток. Да и попробуй уснуть на неровном каменном полу камеры! Так оно и случилось. Не все, но многие узники все же проснулись и теперь приникли к решеткам, пытаясь выяснить, что же происходит в тюремном коридоре. А увидев вооруженного Лютаева, в изумлении разевали рты, пытаясь то ли крикнуть, то ли что-то спросить. Это могло обернуться для Лютаева гибелью, и поэтому он, неслышно ступая вдоль камер, делал свирепое лицо и то и дело прикладывал палец к губам: молчите, мол! А для острастки грозил заключенным винтовкой. Это возымело результат — никто из узников не крикнул и ничего не спросил, хотя, конечно, все хотели знать, что же случилось и чего им ожидать этой ночью.
Первых двух церберов Лютаев прикончил ножом. Третий и четвертый внезапно проснулись, но спросонья ничего не поняли и потому не оказали сопротивления. Одного из них Лютаев оглушил ударом приклада. На второго навалился, зажал ему рот, чтобы тот не мог крикнуть, и держал ладонь у его рта до тех пор, пока охранник не перестал подавать признаки жизни. После этого Лютаев с помощью ножа расправился с оглушенным охранником.
— Спать на посту — самое последнее дело! — назидательно произнес Лютаев четверым мертвым стражам. — Вот вам и результат! В следующий раз так не делайте!
Отдышавшись, Лютаев тут же принялся за дело. Он взял все четыре винтовки, ножи, патроны, гранаты, сложил все это в кучу, завернул в подвернувшийся под руки половичок, а затем стал искать ключи от камер. К счастью, поиски не заняли много времени. Огромная тяжелая связка висела на стене на видном месте.
Торопливо и стараясь не шуметь, Лютаев одной рукой поволок узел с оружием по тюремному коридору. В другой он держал связку ключей. Пробудившиеся узники сопровождали его безгласными жестами — кажется, они начинали понимать, что на самом деле происходит.
Вскоре Лютаев был уже у камеры Иваницкого. Благо к каждому ключу была прикреплена бирочка с номером камеры, поэтому подбирать, какой ключ к какому замку подходит, не пришлось, что значительно сэкономило время. И очень скоро все семь спецназовцев оказались в тюремном коридоре. Они расхватали винтовки, ножи и гранаты. Теперь это были уже не бесправные, угнетенные узники, а боевой вооруженный отряд, готовый действовать. Весь вопрос заключался в том, что делать дальше.
— Бежать, что же еще! — выпалил Лютаев. — Другого выбора у нас нет. Не поднимать же всеобщее тюремное восстание!
С ним были согласны все спецназовцы. Бежать — иного решения и быть не могло. Бежать, несмотря ни на какие трудности и невзирая на то, что никому из здешних узников до них сделать этого пока не удавалось. Но дело от этого проще не становилось.
Первым делом нужно было каким-то образом вырваться за пределы тюрьмы. Но если с этим вопросом как-то можно было разобраться, то за стенами тюрьмы была пустыня, которая тянулась во все стороны на многие километры. Конечно, спецназовцы прекрасно были обучены выживать в любых условиях, в том числе и в пустыне. Но для начала им нужно было запастись едой и водой. Передвижение по пустыне нещадно отнимает силы, а когда они у тебя и без того на исходе, то без воды и еды далеко не уйдешь.
Но даже не это было главным. А то, что рядом с отчаянной семеркой не было восьмого. Не было Кицака. Никто не знал, жив он или нет, а если жив, то где его искать. В амбулатории? Может, и там. А может, и нет. А тогда где? Уходить без него? Об этом никто из семерки бойцов даже не помышлял. Уйти без Кицака можно было лишь в одном случае — если он мертв. Но как это узнать?
И тут оказалось, что есть еще одна проблема, о которой Иваницкий и его товарищи вначале и не подумали, — другие узники. Многие из них разобрались в ситуации и принялись требовать, чтобы их тоже выпустили из камер. Пока требовали тихо, одними лишь жестами, но было понятно, что в любой момент они могут поднять шум на всю тюрьму. А этого допустить было никак нельзя. Побег из тюрьмы — это в первую очередь внезапность. А внезапность предполагает тишину. Но попробуй это объясни разноязыкой возбужденной арестантской толпе…
— Вот зараза! — поморщился Прохоренко. — Ведь сейчас поднимут гвалт… И что будем делать? Брать их всех с собой? Или как?
Никого брать с собой спецназовцы, понятное дело, не хотели. Восьмерым гораздо проще укрыться от преследования, раствориться в пустыне, чем, скажем, целой сотне. К тому же неизвестно, кто они — эти узники. А вдруг среди них есть осведомители и шпионы? И не один. Ведь даже среди трех проводников, которые помогали спецназовцам пробраться к заводу, нашелся засланный казачок! Стало быть, найдется и здесь. Нет уж, если бежать, то небольшой сплоченной группой, где все друг друга знают и уверены в каждом как в себе. Ну и еще один нюанс, не самый, впрочем, важный — толпа в ярко-оранжевом рванье определенно привлечет нездоровое внимание местных. Даже если охрана не сразу хватится, что маловероятно. Но что же все-таки делать с арестантами? Обязательно поднимут шум и гвалт. Люди вообще не очень хорошо относятся к чужим удаче и везению…
— А пускай кричат! — осенило Лютаева. — Нет, в самом деле! Пускай орут, и как можно громче. На шум обязательно сбежится охрана, и вообще во всей тюрьме будет царить раздрай. А мы тем временем под шумок…
— И впрямь! — согласился Прохоренко. — Под шумок-то и убежать будет проще! Взбаламутим водичку, и поминай как звали! В таком-то гвалте убежать семерым… нет, восьмерым будет намного проще!
— Ну тогда еще лучше выпустить всех из камер! — предложил Иваницкий. — Пускай они носятся по всей тюрьме, пускай кричат и громят все, что им попадется под руку. Все внимание будет отвлечено на них, а мы тем временем…
— Вот и чудно! — Лютаев взял ключи, отпер несколько камер, сунул ключи одному из арестантов и с хитрым видом прижал палец к губам. Дескать, помолчите, насколько хватит вашего терпения, а мы тем временем потихоньку исчезнем.
Два или три арестанта, выпущенные из камер, правильно поняли, что хотел им сказать Лютаев, и пожелали идти вместе со спецназовцами. Но Лютаев отрицательно покачал головой и указал на винтовку в своих руках. С нами, мол, идти опасно, мы будем стрелять, а значит, будут стрелять и в нас, а потому лучше нам держаться порознь. Вы делайте что хотите, ну и мы будем делать что пожелаем.
Семеро спецназовцев устремились по коридору к выходу. Миновав коридор и очутившись в другом помещении, назначение которого они пока не поняли, бойцы услышали у себя за спиной нарастающий гвалт и грохот отпираемых дверей.
— Ну, начинается! — задорно сказал Лютаев. — Народ устремился на волю!
Очень скоро по всей тюрьме хаотично заметались огни, послышались встревоженные голоса и вой сирен. Как спецназовцы и предполагали, тюремная охрана устремилась туда, откуда раздавался шум, то есть в тюремный коридор и к тюремным камерам. Семерых беглецов никто не заметил, потому что никто и предположить не мог, что они уже далеко от тюремного коридора.
— И что будем делать дальше? — поинтересовался Шевцов.
— Искать Кицака, что же еще! — ответил Иваницкий. — Начнем с амбулатории. Все помнят, где она находится?
Помнили все. У любого бойца спецназа КГБ цепкая тренированная память. Потому что хорошая память — это тоже оружие. А боец спецназа обязан владеть любым оружием.
До амбулатории добрались незамеченными. Почти незамеченными, потому что у входа в амбулаторию они натолкнулись на четверых тюремных охранников. Ни те ни другие не ожидали такой встречи, и в первый миг все замерли, лихорадочно соображая, что делать дальше. Первыми опомнились наши. Несколько коротких очередей — и все четыре охранника упали. То, что выстрелы услышат, спецназовцев не пугало. Выстрелы слышались отовсюду. Стреляли где-то сзади, где-то в стороне и даже откуда-то сверху.
— Ну вот! — удовлетворенно произнес Черняк. — Теперь у нас еще четыре ствола. И ножи. И патроны. И гранаты. Теперь у нас оружия с избытком.
— Заберите фляги! — сказал Иваницкий.
Это было правильное распоряжение. У каждого из убитых охранников была при себе фляга с водой. Нужно было запасаться водой, без нее в пустыню и соваться нечего. Забрали и фляги.
— Черняк и Калинин, остаетесь у входа! — скомандовал Иваницкий. — Остальные в амбулаторию! Все перерыть, но Кицака найти! Живого или мертвого!
В амбулатории находилось трое мужчин в медицинских халатах. Конечно же, они никак не ожидали, что в помещение вломятся вооруженные люди в оранжевой арестантской одежде. И поэтому не предприняли ничего, чтобы защититься.
— Всем сидеть! — заорал на английском языке Иваницкий. — Никому не двигаться! Вы понимаете, что я вам говорю?
Оказывается, люди в медицинских халатах понимали английский язык. Все трое не были пакистанцами, лица у всех были европейского типа.
— Англичане? Американцы? — резко спросил Иваницкий. — Отвечать!
Оказалось, англичане.
— Кто вы? — так же резко спросил Иваницкий. — Что вы здесь делаете? Отвечать!
— Мы врачи, — сказал один из них. — Ученые. По международным законам вы не имеете права стрелять во врачей…
— А что, у вас здесь есть какие-то законы? — отрезал Иваницкий. — Врачи-ученые, говорите? И где ваши больные? Отвечать! А то мы не посмотрим на международные законы!
Один из врачей ткнул пальцем куда-то в сторону.
— Веди, показывай! — велел Иваницкий. — Шевцов и Лютаев — пойдете с ним! Мало ли что он захочет показать… Больше никого в амбулатории нет? Отвечать!
— Только мы трое и больные, — пролепетал в испуге один из врачей. — Пациенты… Мы их лечим… Мы им помогаем…
— Угу… — произнес Иваницкий на русском языке.
Пациентов было немного, всего шесть человек. И среди них — Кицак.
— Одесса-мама и Ростов-папа! — только и смог выговорить Лютаев.
Однако очень скоро к радости от столь желанной встречи примешалось недоумение. И даже тревога. Все шесть пациентов находились в клетке с толстыми решетками. Более того, клетка была заперта на два огромных висячих замка.
— Это что же? — недоуменно произнес Лютаев. — Это как же? Зачем? Почему? Слышь, Айболит! — Он глянул на присутствовавшего здесь же медика. — Ну-ка живо отпирай! Ты меня понял или, может, повторить? Я сказал — отпирай!
Было что-то в голосе Лютаева такое, что могло испугать любого, и медик не был исключением. И при этом никакого перевода не требовалось, все и так было понятно. Человек в белом халате что-то испуганно залепетал и потянулся к ключам, которые лежали на столе, заваленном исписанными бумагами, пробирками и всяческим медицинским инструментом. Лютаев отобрал у медика ключи и самолично отпер замки.
— А ты думал, что мы тебя не найдем! — сказал он Кицаку. — Ошибаешься, брат! Вот они, мы! Все живы и при оружии! Так что выходи из заточения! И вы, братва, тоже! — обратился он к остальным пациентам.
Кицак повел себя так, как обычно ведет любой человек, который уже и не надеялся на спасение. Мгновение помедлив, он с таким видом шагнул из клетки, будто не верил сам себе. И тотчас же очутился в крепких объятиях Шевцова, а затем и Лютаева.
— Все в порядке, братишка! — сказал Лютаев Кицаку. — Все как и полагается. А теперь нам надо поторопиться. Тут, понимаешь ли, заваривается очень интересная каша. В общем, все объясню по ходу действия. Ты можешь идти? А бежать?
— Могу, — сказал Кицак. Похоже, он все еще не верил своему столь чудесному спасению. — Я уже думал, что…
— Напрасно думал! — прервал Кицака Лютаев. — Ну, побежали! Хотя погоди-ка… А эти почему не выходят? — Он указал на пятерых людей в клетке. Было похоже, что они даже не пытаются выйти на свободу. — Почему они не выходят?
— Наверное, боятся, — сказал Кицак. — Не понимают, что происходит. Хотя… Возможно, они не могут выйти.
— Как так не могут? — удивился Лютаев. — Почему?
— Эксперименты… — пояснил Кицак.
— Какие еще эксперименты?
— Всякие, — неохотно ответил Кицак. — Им вводили какие-то препараты, брали анализы. И с каждым днем эти люди становились все слабее и, — он помолчал, подбирая подходящее слово, — безучастнее, что ли. И сейчас им все равно. Так что они не выйдут.
— Это что же, как в фашистских лагерях? — оторопел Лютаев.
— Похоже на то, — ответил Кицак.
— А над тобой они тоже того?..
— Не успели, — сказал Кицак. — У меня лишь вяли анализы. Вначале подлечили рану, потом взяли анализы. Затем поместили в клетку к этим… Хорошо, что вы успели. Иначе и я, как они… — Голос у Кицака дрогнул.
— Ничего, братишка, ничего! — Лютаев грубовато похлопал Кицака по плечу — так он пытался выразить свои чувства. Ведь это же надо — эксперименты! Как в фашистском концлагере. Тут поневоле впадешь в душевное расстройство.
— И что же нам с ними делать? — спросил до сих пор молчавший Шевцов.
— Не знаю, — сказал Кицак.
— Ладно! — Лютаев махнул рукой. — Над каждым горем не нагорюешься. Надо уходить. Хотя нет! Уж этого я так не оставлю! Иначе не прощу себе потом.
Он подошел к человеку в белом халате. Что-то такое было в лице Лютаева, отчего медик испуганно отшатнулся и, заикаясь, пролепетал несколько слов.
— Эксперименты, говоришь? — спросил Лютаев у медика. — Над живыми людьми?
Размахнувшись, он ударил человека в белом халате. Это был специально рассчитанный удар. Бойцы спецназа редко когда применяют его — лишь в исключительных случаях. И в понимании Лютаева сейчас как раз такой случай наступил. Человек в белом халате без сознания свалился на пол.
— С него хватит, — сквозь зубы прошипел Лютаев. — Теперь над ним самим будут проводить эксперименты, когда он придет в себя. До конца его поганой жизни!.. А теперь побежали!
До помещения, в котором находились остальные спецназовцы, Лютаев, Шевцов и Кицак добрались без особых приключений. В тюрьме по-прежнему царила кутерьма, где-то кричали и стреляли, раздалось несколько взрывов. Но Лютаева, Шевцова и Кицака никто не заметил.
— Вот вам Кицак — живой и невредимый! — провозгласил Лютаев. — Встречайте героя! Обниматься будем потом, сейчас надо делать дело!
Действительно, на обнимания и расспросы времени не было. Иваницкий, Калинин, Гудымов, Прохоренко и Черняк лишь радостно улыбнулись, увидев Кицака. Надо было делать дело, как выразился Лютаев. Надо было думать, как выбраться из тюрьмы.
— А с этими что? — спросил Иваницкий, указывая на двух людей в медицинских халатах.
— Ах, с этими! — хмыкнул Лютаев. — А эти сейчас получат заслуженную награду.
Он подошел к двум “медикам” и нанес им такие же удары, какой недавно получил их коллега. Никто из бойцов ничего на это не сказал, и никто не задал Лютаеву ни единого вопроса. Все понимали, что если уж Лютаев это сделал, то, стало быть, так и надо. А подробности они узнают позднее, когда окажутся на свободе.
— Сделаем так! — сказал Иваницкий. — Вначале запасаемся водой и едой. Здесь, в амбулатории, я думаю, можно найти и то и другое. Заодно нужно прихватить лекарства. Гребите все подряд, потом разберемся, что к чему. Шевцов, Калинин, встаньте у входа. Если что — сигнальте! Остальные ищут воду, еду и лекарства! Кицак, ты как?
— Так же, как и вы, — ответил Кицак. — И дайте наконец мне винтовку! И парочку гранат!
В амбулатории нашлись консервы и емкости с водой. Это были специальные пластиковые емкости с приделанными к ним лямками. Их можно было приладить за спиной наподобие ранцев, чтобы руки оставались свободными. Не вникая в суть, бойцы загребли, сколько могли, каких-то пилюль и микстур, не забыли про шприцы и бинты. Все это они спрятали за пазуху, так как карманов в их арестантском одеянии предусмотрено не было.
— Может, этих разденем? — предложил Лютаев задумчиво, глянув на малость контуженных “докторов”. — Все не в оранжевой рванине идти.
— Да ну, они хилые, — вяло откликнулся Кицак. — И на всех одежды не хватит.
— Отставить разговоры, — рявкнул Иваницкий. — Времени не теряем. Собираем припасы, лекарство и идем. Мордами мы все равно на этих, — он мотнул головой в сторону так разозливших всю команду “врачей”, — не похожи. Народа здесь не так много работает, чтобы нас с ними перепутали. На этом все!
— Ну и что теперь? — спросил Лютаев.
Точно такой же вопрос могли задать и все остальные беглецы. Было понятно, что дальше нужно было выбираться из тюрьмы. Но как?
— Идем к тыльным воротам, через которые нас выводили на работу, — сказал Иваницкий. — Попробуем прорваться через них. Возьмем охрану на арапа, заставим ее отпереть ворота. Или отопрем сами. Может, у кого-то есть другие предложения?
Конечно, прорываться через ворота, хотя бы и тыльные, было не лучшим решением. Ворота, безусловно, охранялись. А сейчас, когда во всей тюрьме заварилась буча, они, скорее всего, охранялись еще тщательнее. Возможно, даже с привлечением дополнительных сил, а кроме того, еще и с какими-нибудь техническими хитростями, о которых спецназовцы понятия не имели. Но никаких других предложений ни у кого не было. В такой кутерьме и спешке приходилось рассчитывать только на давнего и верного помощника — спецназовскую удачу. Сколько раз она их уже выручала! Глядишь, выручит и в этот раз.
— Вперед! — скомандовал Иваницкий. — Действуем, как учили! Никто еще не разучился?
Вопрос, конечно, был риторическим. Как можно забыть то, что въелось в твою плоть и кровь, что стало неотъемлемой частью тебя самого?!
— Если забыли, так по ходу дела вспомним! — ответил за всех Прохоренко.
К тыльным воротам идти было довольно-таки далеко, на другой конец тюремной территории. Шли, стараясь ничем себя не выдать, маскируясь, насколько это было возможно. Впереди шел головной дозор — Калинин и Шевцов. За ними двигалась основная группа. Все так же со всех сторон звучали выстрелы и слышались крики. Похоже, шло сражение между арестантами и тюремной охраной.
Суть этого сражения понять было несложно: арестанты стремились вырваться на свободу, а охрана пыталась загнать их обратно в камеры. Наверное, были убитые и раненые — ведь не зря же со всех сторон раздавались выстрелы. К тому же это была тюрьма, в которой не было никаких законов и правил. И застрелить здесь человека было делом самым простым. Оттого и раздавались кругом выстрелы, а изредка даже взрывы гранат. И было понятно, чем закончится этот бунт обреченных: вероятнее всего, всех выживших арестантов загонят обратно в камеры. Другое дело — восемь бойцов спецназа. У них было оружие, был план, а значит, была и надежда вырваться из этого ада.
Добрую часть пути спецназовцы прошли никем не замеченные. Должно быть, вся тюремная охрана была сейчас у главных и тыльных ворот и еще в том месте, где раздавались крики и стрельба. Но оказалось, что не вся. Неожиданно шедшие в головном дозоре Калинин и Шевцов столкнулись с какими-то вооруженными людьми. Судя по форме, с тюремной охраной. Охранников оказалось много, невозможно даже было сосчитать, сколько именно. Причем шли они не строем, а вели себя так, будто прочесывали местность, и было понятно, кого они искали.
Калинин и Шевцов столкнулись с ними буквально нос к носу. Беглецам нужно было миновать широкое открытое пространство. За ним виднелись всевозможные постройки и валялись кучи камней, за которыми должны быть и тыльные ворота. Можно было бы обойти эту часть территории стороной и приблизиться к тюремным воротам в обход, но это заняло бы слишком много времени. А его у беглецов было в обрез: им во что бы то ни стало нужно было воспользоваться сумятицей, царившей сейчас в тюрьме.
Выйдя из-за угла, Калинин и Шевцов увидели вооруженных охранников. Те их тоже заметили. Да, было довольно темно, но все же на открытое пространство падали далекие прожекторные огни, и в их рассеянном свете легко можно было заметить человеческую фигуру. А уж тем более множество человеческих фигур.
Какой-то короткий миг обе стороны в оцепенении смотрели друг на друга. Первыми опомнились Шевцов и Калинин. Они инстинктивно отпрянули в сторону, упали на землю и открыли огонь по охранникам. И здесь сработало непреложное правило: кто первым откроет огонь, тот и окажется победителем.
Перекатываясь по земле с места на место и меняя таким образом позицию, Шевцов и Калинин стреляли длинными очередями. Прежде чем охранники опомнились, их немало полегло под меткими пулями спецназовцев. Те же, кто успел опомниться, открыли ответный огонь, пытаясь при этом отступить и укрыться за тюремными строениями и кучами камней.
На звуки выстрелов прибежала остальная часть советской группы. Спецназовцы мигом оценили обстановку и вступили в бой. Двое присоединились к Шевцову и Калинину, остальные, стараясь быть незамеченными, пошли в обход, чтобы зайти отступавшим охранникам с тыла. И это им удалось. Охранники не ожидали такого поворота событий. Оказавшись под огнем с двух сторон, они стали выскакивать из укрытий, рассчитывая убежать как можно дальше, туда, где их не могли достать пули. Одним это удалось, другим не посчастливилось. Но в любом случае путь к тыльным воротам был расчищен. Что касается беглецов, то никто из них не был ранен, лишь Черняку шальная пуля оцарапала щеку. Но на такой пустяк он даже не обратил внимания.
— Туда! — крикнул Иваницкий, указывая на кучи камней.
Надо было как можно быстрее пересечь открытое пространство, укрыться за камнями и уже там, в укрытии, придумать, что делать дальше. Хотя и без того было ясно: нужно оценить обстановку, добраться до ворот, преодолеть их и устремиться в спасительную пустыню.
До каменных куч они добрались незамеченными. Помогла ночная тьма. Отсюда ворота были видны прекрасно, и они были близко — всего в каких-то пятидесяти метрах. Но преодолеть эти пятьдесят метров, да притом еще и сами ворота, оказалось делом безнадежным. Ворота, разумеется, усиленно охранялись. Вовсю светили прожектора, и их режущий свет был сейчас направлен в сторону тюремного пространства. Множество охранников заняли боевые позиции, укрывшись за камнями, — их хорошо было видно в свете прожекторов. На двух вышках, расположенных по обеим сторонам от ворот, внутрь тюремного пространства были нацелены пулеметы. Стоило восьмерым беглецам подняться из-за укрытия — и… А еще рядом с воротами стояли четыре бронетранспортера, и их пулеметы также были направлены внутрь тюремного пространства.
Преодолеть такие кордоны и остаться живыми нечего было и думать. Назад дороги беглецам тоже не было. И что оставалось делать? Искать обходные пути? Но времени на их поиск тоже не было. Впереди — непроходимый заслон, со спины вот-вот должны подойти дополнительные силы тюремной охраны взамен тех, кого спецназовцы положили в коротком бою на открытом пространстве. И что тогда?
“Что будем делать?” — спросил Лютаев у Иваницкого с помощью жестов.
Собственно, задал он этот вопрос всем своим товарищам, а не только Иваницкому. Здесь надо сказать, что вокруг было довольно-таки темно, и бойцам пришлось сбиться в кучу, чтобы разглядеть и понять эти жесты. При этом часть жестов все равно оставалась непонятой, и их приходилось дополнять словами, произнесенными шепотом.
“Может, отойдем, пока нас не обнаружили?” — предложил Гудымов.
“Куда? И зачем?” — спросил Иваницкий.
“Попробуем найти какую-нибудь другую лазейку, — уточнил Гудымов. — Например, попытаемся перелезть через стену…”
Иваницкий с сомнением покачал головой, и сомневаться у него были все основания. Высота стены добрых четыре метра, поверх колючая проволока под напряжением плюс пулеметные вышки на расстоянии видимости. Ладно бы вышки и электрический ток — с этим еще можно было бы справиться: пулеметчиков снять меткими выстрелами, проволоку перерезать, невзирая на напряжение, — это спецназовцы умели. Да и на четырехметровую стену можно как-нибудь вскарабкаться с применением подручных средств — для спецназовца такая задача вполне выполнима. Но для начала нужно было найти подходящее место, где бы спецназовцев никто не мог видеть. Потому что если тебя увидят карабкающимся на стену — снимут первыми же выстрелами.
И все-таки напрашивался именно этот вариант. Нужно было незаметно пройти вдоль стены, найти относительно безлюдное местечко и… Разумеется, на практике это сделать гораздо труднее, чем в теории. Ведь если ты все время будешь двигаться вдоль стены, то рано или поздно тебя обязательно заметят сверху. Ну а стрелять по тебе сверху, когда ты сам находишься внизу, это, по сути, тир, в котором ты — легкая мишень. Нет, нужно искать другой способ. Допустим, для начала отойти вглубь тюремной территории, а уж оттуда высмотреть такое местечко. Сложной была эта задача, да и времени на ее осуществление не оставалось. Далекая стрельба и отдаленные людские крики вроде стали затихать. А это могло означать лишь одно: битва арестантов и тюремной охраны подходила к концу, что было не в пользу арестантов…
— К чертовой матери все наши планы! — прошептал Лютаев на этот раз без всякой жестикуляции. — С таким же успехом мы могли сейчас рассуждать о том, как половчее перепрыгнуть стену или, скажем, перелететь ее на крыльях. Безнадега все это!
— У тебя есть другое предложение? — тоже шепотом спросил Иваницкий.
— Может, и есть! — ответил Лютаев. — Видите те четыре бронетранспортера? Захватить бы один из них — и тараном в ворота. А дальше на нем же подальше в пустыню, вот и вся хитрость. Кто может ожидать от нас такой наглости?
— И впрямь! — согласился кто-то из бойцов. — Почему бы и не попробовать? Все равно другого выхода у нас нет.
— Или прорвемся, или погибнем, — добавил другой боец. — Все лучше, чем медленно загибаться в этой тюрьме!
Все бойцы разом зашевелились, идея с захватом бронетранспортера всем пришлась по душе. Тем более что никакого другого выхода не виделось.
— Тогда, — сказал Иваницкий, — сделаем так…
Он сжато изложил план захвата бронетранспортера и распределил между бойцами их обязанности. Но на этот раз удача решила отвернуться от спецназовцев. Для осуществления их смелого плана им не хватило времени, возможно, всего-то каких-то десяти минут…
Вдруг за их спинами раздался топот множества ног. Спецназовцы разом оглянулись и увидели человеческие фигуры, которые приближались к ним из полутьмы. И неважно, охранники это были или прибывшие им на помощь военные. Теперь враг оказался и спереди, и сзади. Поэтому намерение захватить бронетранспортер, протаранить им тюремные ворота и скрыться в ночной пустыне беглецы осуществить просто не могли.
Не сговариваясь, все восемь беглецов шарахнулись в сторону. Они постарались сделать это как можно незаметнее, но все равно их увидели. Вслед им раздались крики и выстрелы. Пригибаясь, падая, поднимаясь и вновь падая и поднимаясь, бойцы отвечали на выстрелы стрельбой из своего оружия. Заметались огни прожекторов, взревели моторы бронетранспортеров. Преследователи настигали восьмерых беглецов…
…Внезапно на пути беглецов из полутьмы выросла каменная башня. Она была квадратная и довольно-таки высокая. Внизу зияло чернотой прямоугольное отверстие, вероятно вход. Не медля ни секунды, беглецы нырнули в это отверстие, и впрямь оказавшееся входом, который к тому же закрывался дверью. Дверь на ощупь была металлическая и довольно-таки тяжелая, может, даже бронированная.
— Закрываем дверь! — скомандовал Иваницкий и сам же первым за нее ухватился.
Остальные не заставили себя ждать. Дверь заскрипела и тяжело пошла. Вскоре она с лязгом закрылась.
— Кто-нибудь, посветите! — крикнул Иваницкий.
Когда бойцы покидали амбулаторию, то в числе прочего прихватили с собой и несколько фонарей на батарейках. Вспыхнул один такой фонарик, и оказалось, что у двери имеются засовы. Целых два тяжелых металлических засова!
— Запираемся! — скомандовал Иваницкий.
Засовы заскрежетали, тяжело лязгнули, и вскоре дверь оказалась запертой изнутри.
— Посмотрите, нет ли других дверей! — распорядился Иваницкий.
Оказалось, что нет. Та дверь, которую спецназовцы заперли изнутри, была единственной.
— Проломы в стенах! — крикнул Иваницкий.
Проломов тоже не оказалось. Кажется, в башне были оконца, они угадывались на самом ее верху. Какая высота башни, конечно же, никто не знал, но по приблизительным прикидкам никак не меньше двадцати метров. А может, даже двадцати пяти.
Снаружи в дверь забарабанили. Это, конечно же, были преследователи. Но они опоздали: беглецы сумели запереться в башне раньше, чем их настигла погоня. Звуки изнутри были глухие, едва слышимые, и можно было сделать вывод, что сама башня — убежище довольно-таки надежное.
— Ну что, братва, всех вас с новосельицем, что ли! — бодро произнес Лютаев. — Кажись, оторвались мы от супостатов! Теперь повоюем!
Никто Лютаеву не ответил. Вначале нужно было перевести дух и в полной мере осознать, куда попали восемь беглецов и что делать дальше.