В тюрьму восьмерых спецназовцев везли на перекладных. Вначале на одном грузовике, затем на другом, третьем, четвертом… Менялись машины, менялись солдаты, сопровождавшие грузовики, сменялись дни. Лишь на седьмой день достигли конечной точки следования.

За это время Иваницкий с товарищами, и без того уставшими, едва держались на ногах. Особенно худо приходилось Кицаку. Рана давала о себе знать тупой болью во всем теле, постоянно хотелось пить и спать. Но попробуй поспи при немилосердной тряске и постоянной духоте! Воды тоже было мало, ее выдавали от случая к случаю. Равно как и еду — каждый раз некое подобие черствых лепешек и засохшего сыра.

Однако же Кицак держался молодцом. Да и бойцы его подбадривали, стараясь в меру возможностей облегчить страдания товарища. Рану постоянно промывали водой, перевязывали, чем могли. Несколько раз за все время пути Иваницкий барабанил кулаками в стены ящика, в котором их везли, и, когда машина останавливалась, он требовал у солдат, чтобы ему дали бинты для раненого и еще воды. Три раза солдаты ничего не давали на его требования, а два раза дали и воду, и бинты.

Так и доехали — на седьмой день. Грузовик вдруг встал, снаружи забегали и загомонили люди.

— Сдается мне, мы прибыли, — сказал Лютаев.

Дверь отворилась, пленникам велели выходить. Они вышли и осмотрелись. В мире наступало утро, багровое солнце едва-едва виднелось над горизонтом. Кругом была пустыня: пески, песчаные холмы, изредка нагромождение камней, еще реже какие-то неведомые, почти без листьев кусты. И ко всему прочему слышался постоянный тонкий звук, раздававшийся разом отовсюду, будто кто-то невидимый без передышки играл на каком-то музыкальном инструменте.

— Пески поют, — пояснил Иваницкий. — Помните, так было и в Сахаре, и в Гоби тоже.

— Да, пейзаж непритязательный, — вздохнул Лютаев. — Одно слово — пустыня. Тут и укрыться толком негде. Если, скажем, затеять побег…

— А ты что же, забыл, как надо маскироваться в песках? — поинтересовался Шевцов.

— Пока еще помню, — выдал Лютаев.

— Вот и не забывай.

Пустыня пустыней, но главным делом сейчас была не она, а тюрьма. Она была совсем рядом, буквально в десяти шагах. Сложенные из природного камня высокие стены, вделанные в них сторожевые башни — одна от другой примерно в двадцати метрах, на башнях часовые, поверх стен в три ряда протянута колючая проволока — так выглядела тюрьма снаружи.

— А проволока-то под током, — заметил Гудымов.

— С чего ты взял? — удивился Прохоренко. — Откуда здесь электричество? Никаких столбов с проводами не видно.

— Должно быть, генераторы, — предположил Гудымов.

— Для генераторов нужно горючее, — сказал Прохоренко.

— Значит, его периодически подвозят, — пояснил Гудымов.

— Подвозят — это хорошо, — произнес Иваницкий. — Должно быть, не на ишаках и не на верблюдах его подвозят, а на машинах… Понимаете, о чем я толкую?

— Как не понять! — вступил в разговор Калинин. — Ежели, скажем, захватить машину, то…

— Вот именно, — сказал Иваницкий.

Дискуссию прервали солдаты. Явно повинуясь чьей-то команде, они взяли оружие наизготовку и подошли к пленникам, жестами указывая, что надо идти. Шли недолго и вскоре подошли к тюремным воротам. Даже по внешним признакам было видно, что это основательные и надежные ворота. Они были сделаны из толстенных металлических листов, причем листы были не приварены один к другому, а соединены с помощью клепок. Отпирались с помощью какого-то механического устройства — отворить их вручную, по всей видимости, не представлялось возможным.

— Красивая калитка, ничего не скажешь! — восхитился Лютаев. — Пожалуй, такие ворота не прошибешь и танком!

— Да, но ведь все равно они как-то отпираются! — рассудил Прохоренко.

Кто-то из солдат злобно рявкнул и щелкнул затвором, требуя, по всей вероятности, прекратить разговоры. В молчании прошли через ворота и остановились, повинуясь команде. Осмотрелись.

Понятно, что все восемь пленников осматривали и по мере возможности обсуждали достоинства тюрьмы не как праздные экскурсанты, а с целью побега из тюрьмы. С самого начала, не сговариваясь, они решили бежать. Их не пугало, что отсюда еще никому не удавалось сбежать. Никому не удавалось, а они сбегут. Их побег и будет той борьбой, о которой говорил Иваницкий, когда принималось решение сдаваться. Более того, побег будет их победой.

Вот с этой целью восемь пленников и присматривались и к самой тюрьме, и к пустыне, где тюрьма находилась, и ко всем прочим деталям местности. Присматривались, оценивали, попутно вырабатывали план будущего побега…

Сейчас они находились во внутреннем дворе тюрьмы. Отсюда тюремные стены казались еще выше и неприступнее. Каждая вышка на стене напоминала маленькую крепость с двумя часовыми и пулеметом. Да-да, на каждой вышке явственно угадывался крупнокалиберный пулемет. Толщина стен, судя по всему, была никак не меньше двух метров. И еще три ряда колючей проволоки поверх стены. Отсюда, из тюремного двора, было хорошо заметно, что проволока и впрямь под током. Об этом явно говорили металлические коробочки со зловещими красными огоньками, прикрепленные к стенам.

Стены окружали тюремный двор с трех сторон. Четвертой стороной была собственно сама тюрьма. Мрачное, сложенное из серого природного камня продолговатое трехэтажное здание с узкими, похожими на бойницы окнами — так выглядела она со стороны. От нее веяло зловещим духом беды и смерти.

— Да уж, основательное сооружение! — не преминул прокомментировать Лютаев. — Чтобы отсюда дать деру, нужно будет постараться. Ну, тем больше будет нам чести и позора тюремщикам.

Вскоре из здания вышли какие-то люди. Их было много, все при оружии, их одежда отличалась от одежды солдат, которые доставили арестантов в тюрьму. Наверное, это и были тюремщики. Один из них подошел к армейскому офицеру, сопровождавшему арестантов, и о чем-то коротко с ним переговорил. После этого армейский офицер дал отмашку и вместе с солдатами покинул тюремный двор.

Тот, кто говорил с армейским офицером, подошел к Иваницкому и спросил по-английски:

— Вы знаете английский язык?

— Знаю, — ответил Иваницкий.

— В таком случае будете переводить вашим людям то, что я стану говорить. Вам понятно?

— Понятно, — спокойно произнес Иваницкий.

— Я начальник этой тюрьмы, — начал говорить человек, делая между каждой фразой небольшие перерывы, чтобы Иваницкий мог перевести сказанное. — Я оказал вам особую честь — встретил вас лично. Обычно я этого не делаю, но для вас сделал исключение. Вы особые постояльцы моего заведения…

Здесь тюремный начальник сделал длинную паузу, видимо, чтобы оценить, как воспримут новые арестанты его слова. Но все восемь узников выслушали его вступительные слова с самым невозмутимым видом. Так и не дождавшись никакой реакции, он продолжил:

— А для особых постояльцев — особый прием и особые условия. Точное, вплоть до мелочей, соблюдение режима, никаких пререканий с тюремной администрацией, никаких резких движений. За каждое нарушение — карцер. Никаких жалоб и никаких апелляций во всякие инстанции, сколько бы их ни было и как бы они ни назывались. Вы попали в тюрьму “Сэнд”, а значит, с этого момента вы мертвецы. А мертвецы жалоб не пишут, им жаловаться не на что и некому. Разве что Аллаху. Но и Аллах вам здесь не поможет. Повторяю: отныне все вы — мертвецы. И неважно, сколько вы еще проживете. Впрочем…

Здесь начальник тюрьмы сделал театральную паузу, по всей видимости стараясь определить, какое впечатление произвели на арестантов его слова. Но опять же он так ничего и не определил. Похоже было, что арестанты его слушали, но слушали со скучающими лицами. Настолько скучающими, будто они слышали подобные слова уже не раз, а потому не придавали им никакого значения. Их заставили слушать, вот они и слушают. И ничего больше.

— Впрочем, — продолжил начальник, — об одном вы будете молить Аллаха денно и нощно — чтобы он даровал вам как можно скорее настоящую смерть. Все мои постояльцы молят об этом, стало быть, и вы тоже будете молить. Тюрьма “Сэнд” — самое подходящее место для таких молитв, уверяю вас. Скоро вы сами в этом убедитесь.

Но и здесь от арестантов не последовало никакой реакции. Один из них — Лютаев — даже демонстративно зевнул, слушая грозные речи. Видя такое, начальник тюрьмы нахмурился и закончил речь такими словами:

— Содержать вас будут каждого в отдельной камере. И каждый день выводить на работу. Вначале без кандалов. Но если кто-то из вас нарушит дисциплину, вас всех закуют в кандалы. Вас всех — из-за одного! Так и будете в кандалах до самого конца своего существования. Хочу, чтобы вы осознали это в полной мере. Я говорю лишь раз и ничего не повторяю!

Реакции со стороны арестантов по-прежнему не было никакой, будто перед ним стояли бесчувственные столбы, а не люди.

— Мне сказали, среди вас есть раненый! — резко произнес тюремный начальник. — Пускай он сделает три шага вперед!

Кицак, конечно, выходить не хотел, да и все остальные спецназовцы тоже не хотели, чтобы он выходил. Но неповиновение начальник тюрьмы мог расценить как нарушение дисциплины. И что тогда? А тогда могло произойти все что угодно. Даже заковать в кандалы. А кандалы в расчет пленников никак не входили.

— Все будет в норме, — вполголоса произнес Кицак и сделал три шага вперед.

Начальник тюрьмы отдал какую-то команду. К Кицаку тотчас же подбежали два солдата, схватили его под руки и куда-то повели. Вот это было уже по-настоящему плохо, потому что неизвестно было, куда его увели и что с ним сделают. Спецназовцы теряли товарища и ничего с этим не могли поделать, ничем не могли ему помочь.

— У нас имеется амбулатория, — пояснил начальник. — Там вашего товарища вылечат. Вы спросите, для чего лечить мертвеца? Для того, чтобы он подольше помучился, прежде чем на самом деле умереть.

Спецназовцы поняли, что, возможно, какое-то время Кицак будет еще жив. И может статься, этого времени вполне хватит, чтобы успеть убежать из тюрьмы. Нужно только постараться разузнать, где находится тюремная амбулатория. Ничего, за этим дело не станет…

Семерых пленников повели внутрь тюремного здания. Они повиновались безропотно, да и смысла сопротивляться в данный момент никакого не было. Прежде чем сопротивляться, нужно хорошенько поразмыслить, составить четкий план действия, а уж затем приступать к его осуществлению. Но мысль о побеге не покидала никого ни на секунду. Двигаясь по тюремным коридорам и переходам, все семь пленников незаметно для конвоиров изучали расположение этих переходов и коридоров, пытались уяснить, куда они ведут, прикидывали, как в случае чего из них выбраться или, может, запутать в них погоню. Все семеро были уверены, что они отсюда убегут. Рано или поздно, не завтра, так послезавтра…

И тут им впервые улыбнулась удача. Во многом относительная, но все же. Их завели в какое-то помещение, которое запросто могло быть той самой амбулаторией, где сейчас находился их раненый товарищ Кицак. А раз так, то каждый из семерых пленников тотчас же накрепко запомнил ее расположение и то, как в нее заходить, и как в случае чего из нее можно выйти, и чем тут, если понадобится, можно поживиться…

В амбулатории находились несколько человек в белых халатах. Пленникам велели раздеться, что они и сделали. Никаких медицинских манипуляций над ними не производили, и это было хорошо. Пленников вначале осмотрели на предмет татуировок, шрамов и прочих особых примет. Шрамы, конечно, у них были, а что касается татуировок, то таковых не оказалось. Бойцу спецназа татуировки без надобности, это, как-никак, особая примета. Впрочем, татуировки все же были — несколько небольших знаков на правом предплечье, обозначавших группу крови.

Но тут же на теле пленников появились и новые знаки. На этот раз не татуировка, а клеймо в виде небольшой змеиной головы. Его выжгли всем на левом плече люди в белых халатах. Процедуру пленники выдержали стоически, а Лютаев так даже с презрительной усмешкой. Все понимали, для чего оно поставлено. Это было нечто вроде смертного приговора, окончательного, без права апелляции и помилования. Своего рода психологический ход, который должен был примирить пленника с его неизбежной участью. Носители клейма обычно не сопротивляются. По-видимому, у тюремщиков расчет был именно на это.

После клеймения арестантам выдали какое-то рванье ярко-оранжевого цвета и велели одеваться. Почему ярко-оранжевого? Это наиболее заметный из всех цветов. Если, скажем, какой-нибудь арестант чудом сумеет сбежать из тюрьмы, то оранжевый цвет его одежды будет очень хорошо виден среди белых песков и бурых камней. В таком одеянии скрыться невозможно.

После того как арестанты переоделись, их отвели в отдельные камеры, как и обещал тюремный начальник. Это были крохотные, без окон помещения, в которых едва можно было развернуться. Под потолком горела тусклая электрическая лампочка. Ни стола, ни стула, ни лежанки не было, лишь голый неровный каменный пол. Вместо одной стены была вмонтирована решетка, чтобы часовой всегда мог видеть, что делает узник. В общем, жилище без особых претензий.