Какое-то время глухой стук в запертую дверь башни все еще был слышен, но затем прекратился. В этом не было ничего хорошего, но и плохого тоже. Потому что пока было непонятно, насколько надежным укрытием является башня. Можно ли выломать бронированную дверь? Есть ли какие-то другие входы, через которые можно проникнуть внутрь башни? В конце концов, можно ли ее разнести из орудий или подорвать? Все это предстояло выяснить запертым в башне бойцам, причем немедленно.

Этим они и занялись, не дожидаясь, пока рассветет. Вскоре внутреннее устройство башни стало более-менее понятным. Она представляла собой квадратное строение высотой примерно метров двадцать. Длина стен равнялась десяти метрам. Вверху башни имелись четыре окна, к которым вела каменная лестница. И хотя местами ее уже коснулся процесс разрушения, тем не менее выглядела она вполне надежной. Оконца были довольно-таки узкие и больше походили на бойницы. Впрочем, в них вполне можно было протиснуться, чтобы выглянуть из башни, возникни необходимость пристреляться, осмотреть окрестности либо же, с определенным риском, незаметно выбраться наружу.

— Ну что сказать? Хороша крепость. Надежная… — подвел итог осмотра башни Иваницкий.

— Лучше скажи, западня! — скептически произнес Прохоренко.

— Может, и западня, — согласился Иваницкий. — Но все равно в этой западне можно продержаться какое-то время. Оружие у нас есть, патроны, хоть их и маловато, тоже. Есть даже гранаты. Еды и воды хватит на неделю, а то, глядишь, и на две. Посмотрим…

— А потом что? — спросил Прохоренко.

— Точно такой же вопрос могу задать и я, — ответил Иваницкий. — Не знаю, что будет потом. Будем думать. Будем искать выход. Быть того не может, чтобы из нашего положения не было выхода. Что-нибудь придумаем.

— Ну да, придумаем, — хмыкнул Прохоренко. — Как говорится, в зависимости от обстоятельств.

— Так и есть, — спокойно произнес Иваницкий, — в зависимости от обстоятельств. Главное — мы вырвались из тюрьмы. Мы на свободе, и мы вместе. А все остальное как-нибудь образуется.

— Вот шарахнут по нам из орудий! — предположил Прохоренко. — Или подорвут башню. И что тогда?

— Тогда и будем рыдать, — вступил в разговор Лютаев. — На данный момент наши рыдания преждевременны. А ты, Прохоренко, не впадай в пессимизм. Чего это ты вдруг? Это на тебя не похоже. Ты веселый и бодрый парень — разве не так?

— Так, — улыбнулся Прохоренко. — Я веселый и бодрый парень. Просто накатило… За что приношу извинения. И не подумайте, что я…

Вместо ответа Лютаев подошел к Прохоренко и молча похлопал его по плечу.

— Все мы в одинаковом положении, — сказал Иваницкий. — На всех на нас накатило то же самое, что и на тебя.

— Командуй, командир! — произнес кто-то из бойцов. — Раздавай приказы!

— Нужно выставить посты у окон, — сказал Иваницкий. — По одному бойцу у каждого — вдруг они захотят забраться к нам через окна! Будем караулить по очереди: одни — караулят, другие — спят. Нам нужно поспать. Обязательно нужно поспать. Калинин, Шевцов, Гудымов, Черняк! Заступайте на пост. Через два часа мы вас сменим.

— Есть, — вразнобой ответили четверо бойцов.

Они взяли оружие, прихватили с собой гранаты и поднялись по лестнице. Оказавшись у окна, Шевцов осторожно выглянул из него.

— С моей стороны никого нет! — сказал он. — Недавно вроде ломились в дверь, а сейчас — пусто.

Никого не оказалось и с других сторон башни.

— Дверь с первого раза не поддалась, вот они и отошли, — предположил Лютаев. — Наверное, установили напротив двери парочку пулеметов и размышляют, что с нами делать дальше. Понятно, что другого выхода из башни нет. Для чего же им здесь толпиться? Чтобы мы кого-нибудь из них сверху пристрелили? Вот посовещаются, примут решение, тогда и начнут нас атаковать.

— А все-таки интересно, — задумчиво произнес Кицак, — можно ли пробить стену этой башни из орудия? А если попытаться ее взорвать, то сколько понадобится взрывчатки?

— Все зависит от толщины стены, — уточнил Гудымов. — А стены у этой башенки толстенные, тут и сомневаться не приходится. Башня, должно быть, старинная. Такие теперь не строят.

— Интересно, когда ее построили? — больше сам у себя, чем еще у кого-то, спросил Лютаев. — И для каких таких надобностей?

— Значит, было нужно, раз построили, — сказал Гудымов. — Нет, из пушек по нам они палить не станут. И взрывать башню, я думаю, тоже. Зачем портить такое добро? Наверно, эта башня им нужна, раз она торчит посреди тюрьмы. Иначе давно бы ее прибрали. Так что не станут они ее взрывать. Да и зачем? Нас отсюда можно выкурить и другими способами.

— Это какими же? — уточнил Кицак.

— Например, уговорить нас сдаться добровольно. А не согласимся, так уморить голодом и жаждой. Они ведь понимают, что еды и воды у нас в обрез. Так что подождут. Куда им торопиться? Эта тюрьма — место глухое, отсюда слухи не распространяются. А стрельба из пушек, как ни крути, дело громкое. Зачем им шуметь и привлекать к себе внимание, когда все можно сделать по-тихому? Так и помрем в безвестности…

— Да ты погоди пока помирать! — оборвал Гудымова Лютаев.

— Это я так, — вздохнул Гудымов. — Это у меня такое образное выражение.

— Ладно, поглядим, что будет дальше, — сказал Иваницкий. — Чего загадывать? Всем спать!

* * *

До утра их никто не беспокоил. Движение внизу началось с рассветом. Откуда ни возьмись появились вооруженные люди и бронированные машины. Однако орудий пока видно не было.

— Забегали, мешочники! — крикнул сверху Лютаев. Он в это время находился на боевом посту у окна. — Суетятся, о чем-то совещаются. Да там, помимо тюремной охраны, есть и другие людишки! Форма у них не здешняя. И рожи, кажется, тоже нездешние. Хотя толком и не видать. Далековато, да и высоковато. Ну, сейчас начнется!

И точно — началось. Явно повинуясь чьей-то команде, люди внизу выстроились в подобие боевого порядка и со всех сторон подступили ближе к башне, прячась при этом за броневиками. Люди в нездешней форме — а их было никак не меньше двадцати человек — держались при этом особняком. Они укрывались за двумя бронетранспортерами, стоявшими отдельно от остальных машин.

— Ну-ну! — сквозь зубы процедил Лютаев.

Между тем каре из тюремной охраны и бронетранспортеров, подобравшись к башне, замерло. Башня оказалась окруженной плотным прямоугольником, состоящим из людей и бронемашин.

— Ну-ну! — повторил Лютаев. — Психологический прием, как же! Дескать, вы в полном окружении, выхода у вас никакого, так что отпирайте дверь и выходите по одному! Слышь, командир! Они захотели нас испугать! Ишь ты, как грозно ощетинились! Ну давайте!

— Всем отойти от окон! — приказал Иваницкий.

Команда оказалась как нельзя кстати. Едва наблюдатели отпрянули от амбразур, как из пулеметов, установленных на бронемашинах, ударили длинные очереди. Стреляли по окнам, ибо пробить толстенные стены возможности не было. Крупнокалиберные пули влетали и, ударяясь о стены, с визгом от них рикошетили.

Стреляли больше для того, чтобы напугать тех, кто находился внутри башни. Иного смысла в такой стрельбе не было. Вскоре пулеметные очереди умолкли, и снизу раздался громкий голос. Говорили через усилитель, и говорили по-английски.

— Мы знаем, сколько вас в башне! — вещал голос. — Мы знаем, что у вас почти нет оружия, а также воды и еды. Выбраться из башни вы не можете! Вы окружены. Поэтому ваше сопротивление бессмысленно. Вы должны немедленно сдаться. Мы обещаем вам жизнь в соответствии с международными законами. Повторяем: вы останетесь живы! Если вы не сдадитесь, вас ожидает гибель. Даем вам на размышление полчаса. Время пошло!

— Слышь, командир! Они вспомнили о международных законах! — сказал Лютаев, обращаясь к Иваницкому. — Вот ведь какой бессовестный народ, ты только подумай! Может, мне стрельнуть в этого крикуна, чтобы он заткнулся? Это и будет наш ответ Чемберлену.

— Пусть покричит этот Чемберлен, — сказал Иваницкий. — Побереги патроны. Они нам еще пригодятся.

Голос между тем еще раз повторил угрозу. Затем еще раз.

— Моя нервная система таких монологов в большом количестве не выдержит! — сказал Лютаев. — Все-таки я в него стрельну!

— Окна, скорее всего, под прицелом снайперов, — сказал Иваницкий. — Высунешь башку в окошко — и прости-прощай.

— Ну это мы еще поглядим! — задорно ответил Лютаев. — Мы, знаешь ли, тоже кое-что умеем! Мы тоже снайперы не из последних!

На это Иваницкий ничего не сказал, и Лютаев расценил командирское молчание как позволение действовать. Он снял с себя оранжевую тюремную рубашку, обмотал ею приклад винтовки и показал это пугало в окно. Тотчас же по пугалу щелкнула пуля.

— Ты глянь, и впрямь снайперы! — сказал Лютаев и задорно улыбнулся. — Да как метко стреляют! У меня чуть винтовка из рук не вылетела! И притом беззвучно стреляют! С глушителем, должно быть, винтовки! А вот мы вас сейчас перехитрим! Слышь, Шевцов! А ступай-ка сюда! Бери вот эту тряпку и намотай ее на приклад своей винтовки! И маши ею перед окном так, чтобы внизу заметили. Отвлекай их внимание! А они пускай по этому пугалу стреляют! Они будут стрелять, а ты маши, только голову в окно не высовывай!

Замысел Лютаева был прост и вместе с тем эффектен. Если снайпер сосредоточит свое внимание на мелькающей в окне арестантской рубахе, то перестанет обращать внимание на Лютаева. И тот, осторожно выглянув в окно и просунув туда же ствол винтовки, сможет сделать то, что и намеревался, — выстрелить в говорившего через усилитель человека.

Так и сделали. И впрямь снайпер внизу стал раз за разом палить по мелькающей в окне арестантской рубахе. Рубаха мелькала, снайпер стрелял и стрелял, сосредоточив все внимание на рубахе и не глядя на то, что происходит вокруг.

Это Лютаеву и было нужно. Он зорким глазом давно уже приметил, откуда именно должен в очередной раз раздаться надоедливый голос. Вон из-за того броневичка! А чтобы лучше было слышно, человек с мегафоном обязательно высунется. Хоть на каких-то десять сантиметров, а высунется. И тут-то Лютаев постарается не промахнуться…

Все случилось так, как и предполагал Лютаев. Вскоре человек с мегафоном едва ли не наполовину высунулся из-за бронемашины. До него было далековато, но у Лютаева был зоркий глаз. Дождавшись, когда человек приложит мегафон к губам и произнесет первые слова, Лютаев нажал на спусковой крючок. Угрожающая речь оборвалась на полуслове.

— Всем от окна! — крикнул Лютаев. — Сейчас они из пулеметов жахнут!..

И точно, заработали пулеметы. Осаждающие стреляли долго. Спецназовцы лежали, вжавшись в пол: сейчас было главным уберечься от отлетавших рикошетом пуль. Убереглись, отскакивающие от стен пули никого не задели. Вскоре пулеметы умолкли.

— Ну, каков я молодец! — задорно произнес Лютаев. — Теперь-то они точно заткнутся!

Голос и впрямь больше не донимал осажденных. Каре из бронемашин и тюремных охранников тоже никак себя не проявляло. И бронетранспортеры, и люди все так же маячили вокруг башни. Восемь осажденных бойцов все это отчетливо видели. Они больше не высовывались в оконные проемы, чтобы не нарваться на снайперскую пулю. Но спецназовцы умеют вести наблюдение исподтишка, выглядывать из-за угла, не привлекая к себе внимания.

Итак, броневики и тюремные охранники не предпринимали никаких действий, зато люди в нездешней форме то и дело давали о себе знать. Они появлялись то с одной стороны башни, то с другой, умело укрывались за машинами, на какое-то время исчезали из поля зрения спецназовцев, а затем появлялись вновь…

— Кажется, эти красавцы что-то замышляют против нас! — в конце концов сделал вывод Лютаев. — Что-то, думаю, нестандартное. А раз нестандартное, то и сами они — личности нестандартные. Знаете, что я вам скажу? Это спецназ. Точно спецназ! Так сказать, наши коллеги. Крутая заваривается каша…

Его слова убедили всех. Вероятнее всего, это и впрямь были спецназовцы. Здешние ли, прибывшие ли из Англии или из Америки — не имело значения. Спецназ везде спецназ. А каша и впрямь заваривалась крутая. Потому что просто так спецназ нигде и никогда не возникает. Он появляется, чтобы выполнить задачу, которую, кроме него, никто больше выполнить не сможет. В данном случае вполне можно было предположить, что эти двадцать человек прибыли сюда затем, чтобы выкурить из башни восьмерых осажденных.

— Ну и что будем делать? — спросил Прохоренко.

— Что делать? Воевать! — ответил Иваницкий. — Или у тебя есть другие предложения?

— Нет, — ответил Прохоренко.

— Тогда не задавай лишних вопросов, — сказал Иваницкий. — Лучше давайте подумаем, что эти бравые ребята могут предпринять.

— Ну, брать штурмом башню они точно не станут, — сказал Черняк. — И взрывать тоже — с таким делом охранники справились бы и без них. Значит, нужно ждать какого-то коварства.

— Помните наше правило? — спросил Иваницкий. — Если вы хотите знать, что предпримет против вас противник…

— То подумайте, что вы сами могли бы предпринять на его месте, — продолжил мысль командира Гудымов.

— Вот давайте на эту тему и порассуждаем, — предложил Иваницкий.

— А сам-то ты что думаешь? — поинтересовался у Иваницкого Лютаев. — Что бы ты сделал на их месте?

— Что бы я сделал на их месте? — Иваницкий в задумчивости потер подбородок. — Если выломать дверь трудно, пробить стены еще труднее, а уговорить нас, чтобы мы сдались, тоже дело бесполезное, то надо попытаться добраться до нас через окна. Других способов я не вижу. Окошки, конечно, тесноватые, но протиснуться в них вполне можно.

— А не высоковато ли? — усомнился кто-то из бойцов.

— Это двадцать метров высоковато? — удивился Иваницкий. — Ну пускай двадцать два метра. Ты что же, никогда не лазал на такую высоту по вертикальным стенам?

— Я-то лазал…

— Значит, и они тоже лазали.

— Да, но…

— Мне кажется, тут все довольно-таки просто, — сказал Иваницкий. — Первое: двадцать два метра вертикальной стены — это пустяк. Второе: их намного больше, чем нас. Кто сказал, что их всего двадцать? Может, их пятьдесят или сто. К тому же у них добрых две роты помощников. Кроме того, они гораздо сильнее нас физически. В отличие от нас, они в тюрьме не сидели и тяжелые камни на жаре не таскали. В таком случае что им может помешать проникнуть в башню через окна?

Слова, сказанные Иваницким, произвели впечатление на всех. Действительно, все получалось просто. На самом деле, что может помешать тренированным сытым людям проникнуть в башенное окно? Проникнуть, вступить в схватку с осажденными, одолеть их… Это не так и сложно — победить восьмерых изможденных тюрьмой людей. Можно ли этому как-то помешать? Теоретически — да, а практически? Практика иной раз отличается от теории.

— Крепкий канат с якорем на одном конце — только и делов-то, — мрачно проговорил Калинин. — Зацепится якорь за край окошка, а уж взобраться по канату — пустяки.

— Канат можно перерезать ножом, — возразил Прохоренко. — Ножи у нас имеются.

— Перерезать-то можно, — вздохнул Калинин. — Да вот только окна в это самое время наверняка будут находиться под прицелом. А снайперы — народ меткий…

— Да, действительно. — Лютаев почесал затылок. — Если мы до этого додумались, то и они наверняка тоже. Днем-то они, пожалуй, не полезут, а вот с наступлением темноты…

— А какая разница — днем или ночью? — не понял Калинин.

— А такая разница, что у них внизу имеются прожекторы. Очень это неприятная штука! Особенно в темное время! — Лютаев сокрушенно покачал головой.

— А при чем тут прожекторы?

— А притом, что ими можно ослепить человека, направив свет прямо в глаза, — пояснил Лютаев.

— Да, пожалуй…

— Так вот, направят они прожекторы в окна, а значит, нам в глаза. И что ты увидишь? А в это самое время по канатам будут карабкаться бравые ребята из спецназа. Добавь сюда снайперов. Для них мы будем не просто мишенями, а подсвеченными лучами прожекторов мишенями. Как в хорошем тире. И много ты в таком положении навоюешь? Нет, как хотите, а я на их месте поступил бы именно так.

— Да, но когда они заберутся в башню, то тут мы их встретим как полагается! — горячо возразил кто-то из бойцов.

— Нас восемь, а их невесть сколько, — возразил Лютаев. — Мы сущие доходяги, а они… Э, да о чем тут вообще говорить! В общем, это будет короткая битва. Хотя, может, и славная. Но победа достанется врагам дорогой ценой. Хотя, наверно, никто и никогда не узнает о нашем подвиге…

Все молчали, каждый размышлял над словами, сказанными Лютаевым. По всему выходило, что он прав. Операция противника начнется, как только стемнеет. И все, что остается, — это как можно дороже продать свою жизнь. Погибнуть не зря, пусть даже никто никогда не узнает, как именно они погибли.

— А вот мне кажется, что не все так безнадежно, — вдруг произнес Иваницкий.

Все повернули к нему головы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Лютаев.

— Могу повторить: не все так безнадежно, как вы нарисовали, — сказал Иваницкий.

— У тебя есть какая-то задумка? — Лютаев с надеждой посмотрел на командира.

— Может, и есть… — загадочно произнес Иваницкий.

— Ну так огласи. А мы сообща обмозгуем. Глядишь, и впрямь…

— Вот смотрите, что я думаю, — начал Иваницкий и улыбнулся с довольным видом.