Шли они и впрямь недолго. Их подвели к заводу, но на территорию заводить не стали. У заводских ворот стоял вместительный крытый грузовик с металлической будкой в кузове. Офицер, их сопровождавший, жестами велел садиться в эту самую будку. Помогая друг другу, плененные спецназовцы стали усаживаться в грузовик.

— Нам нужна вода, — сказал Иваницкий по-английски, обращаясь к офицеру. — Мы хотим пить.

Офицер ухмыльнулся и отдал команду. Тотчас же двое солдат поднесли к грузовику две канистры с водой и зашвырнули их в кузов.

Дверца будки захлопнулась, снаружи раздался скрежет засова. Грузовик заурчал, затарахтел и тронулся с места. Не сказать, чтобы в будке было совсем темно. Вверху, под самым потолком, справа и слева виднелись два небольших окна, сквозь них в будку проникал дневной свет.

— Да, отсюда, пожалуй, не убежишь, — хмыкнул Лютаев. — Контейнер надежный. Бронированный! — Он постучал пальцами по стенке. — Слышали звук? Прямо как в танке! Интересно знать, куда нас везут?

— Скоро узнаешь, — спокойно, даже равнодушно промолвил Прохоренко. — Явно не на курорт.

Как могли, умылись, попили воды и почувствовали себя значительно бодрее.

— Ну что, командир, поговорим? — предложил Лютаев. — Как будем воевать дальше? По-моему, мы пока еще живы…

Поговорить и впрямь было о чем. Они действительно были живы, а значит, война для них не закончилась.

— Живы-то мы живы, — сказал Иваницкий. — А вот как будем воевать, я пока не знаю. Вот приедем, осмотримся, увидим, кто наш враг, тогда и решим, что и как.

— Так-то оно так, — согласился Лютаев. — Из этой чертовой будки мы много не увидим. А только и в будке тоже можно воевать. Братва, разве я не прав?

— Прав, — раздались несколько голосов. — Ты у нас всегда прав! И что, у тебя есть какие-то предложения?

— А то! — с нарочитой непринужденностью ответил Лютаев. — Конечно же есть!

— Так выкладывай! И постарайся без предисловий. Говори по сути, а то ведь неизвестно, сколько еще мы будем ехать. Может, и поговорить толком не успеем.

— Можно и без предисловий, — согласился Лютаев. — Я так думаю, братва, что наши стражи принимают нас совсем не за тех, кто мы есть на самом деле. Во всяком случае, не за бойцов спецназа КГБ. Потому что уж слишком вежливо они с нами обращаются. Даже водой напоили. Где это видано, чтобы с советским спецназовцем так обращались? И это несмотря на то, что мы воевали с ними целые сутки! Спрашивается: почему они ведут себя так вежливо?

— Я уже думал на эту тему, — сказал Иваницкий.

— Ну и что надумал?

— Тут все просто, — стал пояснять Иваницкий. — Я говорю с ними по-английски. Скорее всего, они думают, что мы американцы или англичане. А с ними пакистанцы ссориться не хотели бы. У них сейчас что-то вроде дружбы и сотрудничества. Оттого они и не рискуют нам грубить. А вдруг мы и впрямь американцы? Возьмем и обидимся…

— Да, но если мы американцы, то за какой надобностью нам понадобилось взрывать танковый завод? — усомнился в предположении Иваницкого кто-то из бойцов. — Где тут логика?

— Какая еще логика? — махнул рукой Иваницкий. — Тут — политика. Кто может знать, для чего американцам понадобилось взрывать завод, который они же и построили? Сами построили, сами взорвали… У политики своя логика. И откуда бы пакистанским солдатам знать об этой логике? Думается, своей английской речью мы поставили их в тупик. Вот сейчас они размышляют, кто мы есть такие на самом деле.

— Думаю, скоро они все поймут, — мрачно произнес Прохоренко. — После первого же допроса. Ведь будут же они нас допрашивать! Тебе хорошо, ты хотя бы знаешь английский язык. Стало быть, какое-то время сможешь водить их за нос. А я английского языка не знаю. И как мне быть?

— А ты прикинься глухонемым, — невинным тоном посоветовал Лютаев.

— Ну да, немым! — хмыкнул Прохоренко. — Значит, я прикинусь немым, ты прикинешься немым и все остальные тоже. Никто ведь, кроме командира, не знает английского языка. Хорошенькое дело! Спецотряд подрывников, и все немые! Один командир говорливый!

Бойцы дружно рассмеялись. Картина, которую нарисовал Прохоренко, и впрямь выглядела забавной. Отряд подрывников, сплошь составленный из немых бойцов! Новое слово в спецназовском деле!

— Вот потому-то я и не знаю, как быть дальше, — признался Иваницкий. — Будем действовать по обстоятельствам. Впервой, что ли? Главное — мы живы, а все остальное приложится.

Помолчали. Каждый обдумывал слова, сказанные командиром.

— Кицак, ты как? — спросил Иваницкий.

— Живой, — ответил Кицак. — Голова только кружится.

— Я сейчас посмотрю твою рану, — подал голос Калинин. — Промою, перевяжу. Где-то у меня еще остался бинт. И вода у нас есть. Двигайся вот сюда, ближе к свету…

Рана оказалась средней тяжести. Пуля угодила Кицаку в правую сторону груди и где-то там застряла. Во всяком случае, выходного отверстия не было.

— Вот так, — сказал Калинин. — Промыли и перевязали. Теперь тебе нужно поспать. Клади голову мне на колени и постарайся заснуть. Сон — лучшее лекарство. А пуля пускай внутри тебя бултыхается. Ничего страшного. Раз она не убила тебя мгновенно, то, стало быть, еще поживешь. Вон люди с осколками у сердца живут по пятьдесят лет. А тут какая-то паршивая пулька. Ты поспи.

— Всем тоже спать! — скомандовал Иваницкий.

Для постороннего уха такая команда могла бы показаться полной несуразицей. Как спать? Разве можно уснуть в этом грохочущем железном ящике? Тем более когда ты в плену, тебя везут невесть куда и неизвестно, что с тобой будет дальше? Но так может рассуждать лишь человек несведущий. Что же касается бойцов спецназа, то они могли спать в любое время и в любых условиях. Каждый из бойцов знал особую технику засыпания. Раз, два, три — и ты уже спишь. Если разобраться, то сон многое значит. Из невыспавшегося человека какой боец?

Вот и сейчас, как только прозвучала команда, все почти сразу же уснули. Тем более давала о себе знать бессонная ночь, которой предшествовал трудный день. Днем бойцы шли к заводу, затем искали сбежавшего проводника, а ночью… А ночью был бой. И днем, который последовал за ночью, тоже был бой…

…Проснулись они оттого, что грузовик перестал трястись и дребезжать. Стало быть, он остановился. А раз остановился, следовательно, в жизни восьмерых запертых в железной будке людей намечаются перемены. И кто знает, какими они будут…

Снаружи раздались голоса и топот ног. Послышался скрип открываемого засова, дверь отворилась. Все тот же офицер, с которым общался Иваницкий, сказал:

— Выходите! И следуйте за мной!

Выходили по одному. Первым — Иваницкий, за ним — все остальные. Раненый Кицак вышел без посторонней помощи — у него хватило на это сил.

Первым делом спецназовцы осмотрелись. Они находились во внутреннем дворе какого-то заведения, огороженного колючей проволокой, по углам торчали кособокие вышки, на них стояли солдаты с автоматами. Все вместе это очень было похоже на тюрьму. Какое-то время пленников никто не трогал и ничего им не говорил, а потому они вдоволь могли наглядеться на то место, куда их доставили.

— Несерьезная какая-то тюрьма, — вполголоса произнес Лютаев. — Не тюрьма, а какая-то кутузка, честное слово! В таких тюрьмах держат мальчиков, которые попались с крадеными грушами! Даже как-то обидно.

— Ты погоди, — возразил ему Прохоренко, — это только начало…

Но договорить он не успел, потому что откуда-то из недр тюрьмы вышли вооруженные люди в военной форме, судя по лицам все местные пакистанцы. Их было десять человек, офицер — одиннадцатый.

— Ну-ну… — сквозь зубы произнес Лютаев и презрительно сплюнул.

— Следуйте за нами! — на английском языке приказал офицер. — Никаких резких движений! По пути не разговаривать!

— И откуда только они знают английский язык? — не утерпел Лютаев.

— Тяжелое колониальное наследие, — сказал Прохоренко. — А может…

— Не разговаривать! — повторил офицер.

Их отвели в какое-то помещение с большим зарешеченным окном, земляным полом и дощатым помостом вдоль стены. По виду это была обычная тюремная камера.

Неугомонный Лютаев и тут что-то хотел сказать, но Иваницкий его остановил, приложив палец к губам и затем тем же пальцем указав куда-то вверх и в стороны. Это был жест, хорошо знакомый всем пленникам. Он означал, что всем им нужно молчать, потому что камера могла быть оборудована подслушивающими устройствами. Стало быть, теперь пленникам можно было изъясняться лишь жестами. А вернее, специальной азбукой в виде жестов, отчасти похожей на азбуку глухонемых. Каждый из спецназовцев обязан был в совершенстве знать ее, потому что нередко бывали случаи, когда каждое вслух произнесенное слово могло повлечь за собой беду. Похоже, сейчас как раз и был такой случай.

“Понял”, — так же жестами показал Лютаев.

“Кажется, это тюремная камера”, — предположил Прохоренко тоже с помощью жестов.

“Ты ошибся, — ответил ему Лютаев. — Это пансионат для лечения нервных болезней. Разве не видишь? Темный ты человек! Одно слово — тайга!”

“А вообще, пока все идет по плану, — сказал Шевцов. — Стало быть, повоюем”.

Со скрежетом распахнулась дверь. Двое солдат внесли в камеру большой чан с водой и несколько металлических кружек. Затем ушли, но вскоре вернулись с корзиной, наполненной лепешками и еще какой-то снедью. Кажется, это был сыр. Все это они молча поставили посреди камеры и так же молча ушли. Дверь со скрежетом затворилась.

“Говорю же, что это санаторий! — прожестикулировал Лютаев. — Обед с доставкой в номер! Что ж, и на том спасибо. Мы отведаем угощение, не гордые”.

Поесть и попить и впрямь не мешало. Нужно было набираться сил для предстоящей битвы. А бессильный воин — неполноценный воин.

* * *

За ними пришли ближе к вечеру. Сквозь зарешеченное окно камеры хорошо было видно, что в окрестном мире начинает смеркаться. К тому же в камере вспыхнула мутная электрическая лампочка, приделанная под самым потолком.

“Ну я же говорил, что это курорт!” — Жесты Лютаева были красноречивы и понятны.

И оказался прав. Не успел он закончить жестикулировать, как заскрипела дверь. В камеру вошли офицер и два вооруженных солдата. Оглядев пленников, офицер пальцем указал на Иваницкого и велел ему следовать за ним, а остальным оставаться на месте.

Иваницкий повел плечами и вышел вместе с офицером и солдатами.

“Ну и что это значит?” — жестами спросил Гудымов.

Вопрос был риторический, потому что и без того все было более-менее ясно: Иваницкого увели на допрос. Почему именно его? Потому что он — командир. Ну а все остальное будет зависеть от того, как себя поведет на допросе Иваницкий. В том, что он поведет себя достойно и правильно, никто не сомневался. Стало быть, и спрашивать было не о чем. Но Лютаев все равно изобразил такую бурную и выразительную жестикуляцию, которой и название подобрать было трудно. Во всяком случае, ничего похожего в бессловесном языке спецназовцев не было. Однако все его прекрасно поняли и ответили дружными кивками и улыбками. Драка продолжается, и еще неизвестно, кто кого, — таков был смысл их немого разговора.

…Помещение, куда завели Иваницкого, вполне можно было назвать кабинетом. Собственно, это и был кабинет. Стол, несколько стульев, два кресла, диван, сейф в углу. На столе — телефон. На единственном окне — решетка.

В кабинете находились два человека. Конвоиры не в счет: они завели Иваницкого в кабинет и тотчас вышли. А эти двое, судя по всему, были здесь хозяевами. С первого взгляда можно было определить: они не пакистанцы. Вероятнее всего, американцы. Возможно, англичане. Нет, все-таки американцы. На них взгляд Иваницкого был наметан, и он вычислял их без труда. Особенный, с прищуром, надменный взгляд, такое же надменное выражение лица, усмешка, которая больше походила на механический оскал…

Так вот, эти двое, несомненно, были американцами. Более того, представителями американских спецслужб. Вероятнее всего, разведчиками или контрразведчиками. Ну а еще кем они могли быть здесь, в Пакистане? Не представителями же благотворительной организации по спасению местных обезьян!

Какое-то время оба американца с молчаливо и внимательно смотрели на Иваницкого, а он на них. Эта игра в гляделки продолжалась некоторое время.

Победил Иваницкий. Вначале отвел глаза первый американец, за ним второй. Затем оба недовольно переглянулись между собой, как бы упрекая друг друга в собственном малодушии. Иваницкий усмехнулся: он понял смысл этого переглядывания. Психологическое преимущество было на его стороне. Во всяком случае пока.

— Вы — командир группы? — спросил наконец первый американец.

— Возможно, — ответил Иваницкий.

— Нам сказали, что вы говорите по-английски, — сказал первый американец. — Что ж, тем лучше. Значит, мы лучше поймем друг друга.

— Возможно, — повторил Иваницкий.

При этом он отметил, что американцы не приглашают его садиться. Они оба сидели в креслах, а он стоял. Что ж, это также был своего рода психологический прием. Тем самым как бы подчеркивалось, что, в каком бы русле ни протекал разговор, все равно это будет разговор не на равных. Невозможно говорить на равных, когда кто-то из собеседников сидит, а кто-то стоит. В этом случае психологическое преимущество всегда у того, кто сидит. Иваницкий был спецназовцем КГБ и прекрасно знал эту азбуку. Всевозможные психологические моменты также были спецназовским оружием. Без знания психологии противника победить сложно. Безусловно, этим оружием владели и его собеседники.

“Что ж, послушаем, что скажет девке ухажер у деревенского колодца!” — внутренне улыбнулся Иваницкий.

— Вы храбро сражались, — сказал второй американец. — И вы, и ваши люди. Больше суток. Следует это признать. Почему вы не сдались сразу? У вас с самого начала не было никаких шансов победить.

— Шансы есть всегда, — возразил Иваницкий.

— И тем не менее вы сдались, — сказал первый американец.

— Нам нечем было отбиваться, — констатировал Иваницкий. — У нас закончились патроны и взрывчатка. Кроме того, у нас было двое убитых и один раненый.

— Кстати, о раненом, — сказал первый американец. — Почему он отказался от медицинской помощи?

— Он чувствует себя неплохо, несмотря на рану, — сказал Иваницкий.

— О, мы понимаем! — усмехнулся первый американец. — Лучше быть раненым, но с друзьями, чем исцеленным, но с врагами. Я прав?

— Что-то вроде этого, — подтвердил Иваницкий.

Американцы после этих слов вновь между собой переглянулись, но на этот раз Иваницкий смысл переглядывания не уловил. И от этого ощутил досаду и даже внутреннюю тревогу. Кажется, на данном этапе американцы его в чем-то переиграли. Но в чем? На это у Иваницкого не было ответа.

— У вас с самого начала не было никаких шансов выполнить задуманное вами, — сказал второй американец. — Потому что мы с самого начала все о вас знали. Можно сказать, вели вас на поводке. Довели до нужного места — и вот результат.

— Сбежавший от нас проводник? — спросил Иваницкий.

На это оба американца ничего не сказали, лишь переглянулись, и оба одинаково усмехнулись.

— Единственное, чего мы не предполагали, так это то, что вы окажете столь упорное сопротивление, — сказал второй американец. — Насколько упорное, настолько и бессмысленное. Впрочем, это даже лучше, что вы оказались такими упорными. Для нас — лучше. Хотите, мы скажем, чем это лучше для нас?

На это Иваницкий не сказал ничего, лишь равнодушно пожал плечами.

— Вы, конечно, обратили внимание на то, что мы не спрашиваем у вас, кто вы такие и откуда прибыли? — спросил первый американец. — Вижу, обратили. Мы можем даже сказать вам почему. Потому что мы и без вас знаем ответы на оба эти вопроса. Хотите, мы скажем эти ответы вам?

— Любопытно будет послушать, — проговорил Иваницкий.

— Ну так слушайте. Вы — группа диверсантов-подрывников. Ваша цель — уничтожить танковый завод. Все правильно?

— Вы очень проницательны, — насмешливо произнес Иваницкий.

— О, мы намного проницательнее, чем вы можете себе представить! И сейчас вы в этом убедитесь. Итак, как видите, на первые два вопроса мы ответы знаем. Остается ответить на третий вопрос: откуда вы прибыли? Кто вас послал? И на этот вопрос вы отчасти нам ответили сами. Возможно, того не желая, но ответили.

— Дешевый блеф, — презрительно усмехнулся Иваницкий. — Ничего такого я не говорил.

— Ну как же! — Американец усмехнулся в ответ, и это была торжествующая усмешка победителя. — Именно что сказали! Припоминаете, мы спросили у вас: почему ваш раненый отказался от медицинской помощи? И вы ответили, что лучше быть раненым, но с товарищами, чем исцеленным, но с врагами. Разве не это вы сказали?

— Это сказали вы, — заметил Иваницкий, — а я лишь повторил.

— То есть вы с нами согласились. А это все равно, если бы вы сказали это сами. Разве не так?

— Допустим, — буркнул Иваницкий. — И что же из этого следует?

— А то, что тем самым вы сказали, откуда прибыли. Из Советского Союза, не так ли?

— Это почему же вы так решили? — спросил Иваницкий.

— Потому что так могут поступить только русские, и больше никто. Любой другой, будь он раненым, тотчас же согласился бы на госпитализацию. Как-никак рана — опасное дело! А русский готов умереть, лишь бы только быть рядом со своими друзьями.

На это Иваницкий не нашелся что ответить. Потому что отвечать-то ему было нечего. Он понимал, что здесь его американцы и впрямь переиграли. Вернее сказать, он, Иваницкий, вместе с товарищами сам дал подсказку, кто они такие. Действительно, только русский человек готов, невзирая на раны, сражаться бок о бок со своими боевыми товарищами. Все прочие, пожалуй, запросились бы в госпиталь.

— Вот видите, как все просто! — усмехнулся второй американец. Как же они любят усмехаться буквально после каждого сказанного ими слова! — Но ведь и это еще не все. Еще есть и другая подсказка. Кто, кроме русских, стал бы целые сутки сражаться в столь безнадежной ситуации? В такой ситуации, знаете ли, лучше сразу сдаться. Другие так бы и поступили. А вы сражались. Чисто русское качество — вы не находите?

И на это Иваницкий также ничего не сказал. Он понимал, что проиграл. По крайней мере, на данном этапе. Действительно, русские определяются по их поступкам, которые кому-то другому могут показаться бессмысленными и губительными. Кому-то — но только не русским. Так было всегда, так оно есть и сейчас.

— Вот видите, как все просто! — повторил второй американец. — Остается лишь выяснить, почему вы сдались. Это, знаете ли, не по-русски. Итак, почему вы сдались?

— У нас закончились патроны, — сказал Иваницкий, не удивляясь тому, что вопрос звучит повторно. Это тоже относилось к психологическим трюкам, которые спецназовцы КГБ в свое время изучали. Задавая одни и те же вопросы, ответы на которые уже получены, можно довести до трясучки любого обычного человека, но не профессионала. Не в этом случае. Поэтому Иваницкий, нисколько не раздражаясь, спокойно объяснил повторно:

— У нас был раненый и двое убитых.

— Ну-ну, — усмехнулся второй американец. — Что касается вашего раненого, то о нем мы уже говорили. Это не повод для того, чтобы сдаваться. И ваши убитые — тоже не повод. Убитые — они безвредные. Лежат себе и лежат. Зачем так уж о них беспокоиться? Тем более с вашим-то русским фатализмом…

— И насчет патронов — тоже вопрос, — добавил первый американец. — У русских, как известно, никогда не кончаются патроны. Русские сами себе и патроны, и взрывчатка. Нет патронов — есть ножи, руки и зубы. Разве не так? — Он помолчал и продолжил: — И все же вы сдались. Почему?

— Думайте что хотите, — ответил Иваницкий.

Ему совсем не хотелось продолжать разговор с проницательными американскими разведчиками, в котором не было смысла. Они его переиграли, им известно, кто он таков, откуда и зачем прибыл вместе со своими подчиненными. И в то же время смысл в продолжении разговора все же имелся. Иваницкому нужно было определиться, как действовать дальше, когда врагу все о нем известно.

— Впрочем, даже на этот вопрос вы можете не отвечать, — сказал первый американец. — Потому что мы знаем ответ и на него. Исходя, так сказать, из вашего же русского менталитета. Вы надеялись нас перехитрить, не так ли? Рассчитывали, что и в плену можно бороться? Пока мы живы — борьба продолжается. Таков, кажется, ваш национальный девиз?

Иваницкий и на это ничего не сказал — по той же самой причине. Проницательные американцы сейчас говорили правду, а что можно возразить против правды?

— И вот тут-то вы ошиблись! — совсем иным, резким и отрывистым голосом произнес первый американец. — Да-да, вы ошиблись! Здесь-то ваш менталитет вас и подвел! Сыграл против вас!

— И в чем же мы ошиблись? — презрительно усмехнулся Иваницкий.

— Мы не дадим вам такой возможности — продолжать борьбу! — сказал американец. — Уж мы постараемся, чтобы ничего подобного не произошло!

— Что ж, постарайтесь, — равнодушным тоном произнес Иваницкий. — Желаю удачи.

— Иронизируете? — сказал первый американец и хищно прищурился. — Напрасно. Потому что вы еще не знаете, что я имею в виду. Поверьте, у нас есть такая возможность — обломать даже самого неуступчивого врага.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — все так же равнодушно произнес Иваницкий.

— Честно сказать, мы бы с удовольствием от вас избавились, — сказал второй американец.

— Благодарю за откровенность, — хмыкнул Иваницкий.

— Мы бы с удовольствием от вас избавились, — повторил американец, — не будь вы русскими из Советского Союза. Но поскольку вы оттуда, то, к сожалению, нам приходится считаться с этим фактом. Это может вызвать нежелательные кривотолки. Политика, понимаете ли… Даже пакистанцам — и тем придется считаться с этим фактом, когда мы им скажем, кто вы такие и откуда прибыли. Увы, никому не хочется ссориться с вашей страной. Таковы, к сожалению, реалии.

— Сочувствую и вам, и пакистанцам. Это просто ужасно, когда хочется поссориться, а возможности для этого нет. Человеческая психика этого выдержать не может. Так что еще раз сочувствую. — Иваницкий решил играть в открытую, да и что еще ему оставалось?

— Вы бы лучше посочувствовали себе, — изрек американец. — Могу вам рассказать, что вас ожидает. Полное забвение — вот что. Никто не отыщет ваших следов.

— О, да вы, оказывается, лирик! — Иваницкий беззаботно улыбнулся. — Стихи писать не пробовали? У вас бы неплохо получилось.

— У пакистанцев есть очень хорошее местечко, — сказал американец, он изо всех сил старался не обращать внимания на иронию Иваницкого. — Вам оно понравится. По-местному это местечко именуется “Винанон”, а по-нашему “Сэнд”. Пески. Это тюрьма в пустыне. Премилое местечко! Оттуда никто еще не возвращался. Понимаете, к чему я клоню?

— Не совсем, — сказал Иваницкий. — Будьте добры, растолкуйте подробнее.

— Бросьте валять дурака! — Впервые американец вышел из себя: невозмутимость Иваницкого его бесила. — Вы не в том положении, чтобы геройствовать! “Сэнд” — ужасное место! Вы даже не представляете, насколько оно ужасное!

— Не представляю — ну так скоро все увижу собственными глазами, — сказал Иваницкий. — Если уж вы мне обещаете такую экскурсию.

— Увидите, но будет поздно! “Сэнд” называют дорогой в один конец. А еще — адом. Вы слышали, чтобы кто-нибудь сбежал из ада?

— Слышал, — самым спокойным тоном ответил Иваницкий. — Орфей.

— Орфей? Это чей-то псведоним из ваших?

— Псевдоним, псведоним, только не из наших, из греческих. Потрясающее невежество, офицер, — ухмыляясь, продолжил Иваницкий. — Свою замечательную родословную Орфей ведет от матери Каллиопы, которая была музой красноречия и эпической поэзии. Кто был папой — точно неизвестно, то ли Аполлон, то ли царь Фракии Эагра. Однажды Орфей приехал в гости к своей маме, где были и другие музы, там Аполлон подарил своему возможному сыну золотую лиру и научил на ней играть. — Пока Иваницкий заговаривал зубы американцам, он внимательно за ними наблюдал, выигрывая драгоценное время. Ему нужно было понять, чего противник хочет на самом деле.

— Это не имеет значения! — неожиданно резко перебил американец. — Оттуда никто еще не возвращался живым! Вы там умрете, как и все остальные! Вот это и есть самое важное, а вовсе не ваша ирония и глубокие познания в греческой мифологии.

— А как же суд? — спросил Иваницкий. — Гневные прокурорские речи, пламенные речи адвокатов… Неужто ничего этого не будет?

— Вы угадали — не будет! — резко произнес американец. — Ни пламенных речей, ни самого суда. Все будет сделано тихо и тайно. И пожаловаться на такой произвол у вас не будет никакой возможности. Потому что некому будет жаловаться. В те места, о которых я говорю, нет доступа никому: ни адвокатам, ни правозащитникам, ни прочим говорунам. Там вы и умрете!

— Впечатляет, ничего не скажешь. Но вам-то чего беспокоиться о наших жизнях? — Иваницкий пожал плечами. — Ну допустим, мы там умрем. Вам-то какое до этого дело? Вы нас победили, так что можете выпить по этому поводу по бокалу виски. И незачем изображать из себя альтруистов.

— Дело не в альтруизме, — вмешался в разговор первый американец.

— А в чем же тогда? — поинтересовался Иваницкий. — К чему весь этот разговор? Может, вы решили нас напугать? Знаете, что по этому поводу говорят у нас в России? Мы уже пуганые. Если угодно, могу расшифровать тайный смысл этой поговорки.

Иваницкий пер напролом, как танк. Он намеренно решил обострить разговор, надеясь, что американцы выйдут из себя и скажут что-то лишнее. Или сделают что-то не то. В чем-то ошибутся. И тогда Иваницкий перехватит инициативу в разговоре. А это будет означать, что он сможет диктовать американцам свои условия. Во всяком случае, попытается это сделать.

Но это оказались лишь теоретические расчеты. На самом же деле все вышло иначе. На место нервного американца заступил его уравновешенный коллега. И разговор потек по тому руслу, по которому, собственно, и должен был течь. Это гипотетическое русло хорошо было известно Иваницкому. И выбраться из него можно было лишь одним способом…

— Как вы поняли, я и мой коллега — разведчики, — сказал второй американец. — Вы в какой-то степени тоже разведчик. Значит, мы можем договориться. Представители одной и той же профессии всегда могут договориться друг с другом. Разве не так?

— Это смотря о чем договариваться, — заметил Иваницкий.

— Разумные слова, — одобрительно произнес второй американец. — Ну, мы-то с вами знаем, о чем разведчики могут договориться друг с другом — о взаимном сотрудничестве! Вы проиграли. Вы находитесь в скверной ситуации. И ваши люди — тоже. Хуже и придумать ничего нельзя. Вам грозит мучительная смерть. Тюрьма “Сэнд” — это, увы, не миф, а печальная реальность. Для вас — печальная неизбежность. Но эту реальность можно отодвинуть в сторону. Или вовсе от нее избавиться. И тогда как знать? Возможно, в скором будущем вы окажетесь дома. Да-да! Обменяем вас на наших людей, которые находятся в аналогичной ситуации, или что-то в этом роде. Надеюсь, вы имеете представление, как это бывает… Это, знаете ли, классика.

Ничего из того, что сказал американский разведчик, он мог бы и не говорить. Потому что Иваницкий с самого начала предполагал, что эти слова прозвучат. Они и прозвучали. И ответ на них мог быть только один, несмотря на всю кажущуюся их заманчивость.

— Хочу в тюрьму под названием “Сэнд”, — усмехнувшись, сказал Иваницкий. — Представьте себе, очень хочу! И как можно скорее.

— Это ваш ответ на наше предложение? — спросил американец.

— Вы поразительно догадливы, — сказал Иваницкий.

Какое-то время в кабинете царило молчание. Но это было весьма красноречивое молчание. Один из американских разведчиков — тот, который нервный, — со злостью барабанил пальцами по столу. Второй, спокойный, с недоумением смотрел на Иваницкого.

— Мне кажется, что вы не совсем понимаете, о чем идет речь, — удивленно покачал головой второй разведчик. — Речь идет о ваших жизнях в самом прямом смысле.

— Наши жизни — это наши жизни, — отрезал Иваницкий. — Лучше подумайте о своих жизнях.

— А как же ваши подчиненные? Они будут согласны с вашим решением?

— Они тоже очень хотят в тюрьму “Сэнд”, — сказал Иваницкий и беспечно улыбнулся, будто речь сейчас шла не о его жизни и не о жизни его товарищей, а о чем-то постороннем и малозначительном.

— Что ж, — произнес американец, — это ваше решение. И все-таки вы подумайте. Посоветуйтесь с подчиненными. Возможно, у кого-то из них есть другое мнение…

Иваницкий ничего не ответил. Он чувствовал и понимал, что говорить ему с этими людьми не о чем. Потому что они никогда не поймут друг друга, хотя и говорят на одном и том же языке. В данном случае на английском. Ну ведь дело даже не в языке, а в чем-то другом, гораздо более важном…

…Когда Иваницкий вернулся в камеру, его тотчас же засыпали вопросами. Конечно, это были вопросы, заданные на языке жестов.

— Можете спрашивать вслух, — сказал Иваницкий. — Теперь это без разницы.

— Это почему же? — раздались сразу несколько голосов. — Что, правила игры поменялись?

— Самым кардинальным образом, — подтвердил Иваницкий. — Они знают, кто мы такие и откуда прибыли.

— Вот как? Значит, они нас разоблачили?

— Скорее мы сами себя разоблачили, — усмехнулся Иваницкий.

— Это как же так получилось?

— Самым обыкновенным образом, — сказал Иваницкий. — Будто вы не знаете, как русский человек может себя разоблачить…

— Командир, перестань изъясняться загадками! Их и без тебя хватает! Говори прямо!

Иваницкий рассказал о сути разговора с двумя американскими разведчиками и о своем решении, которое он принял и за себя, и за всех остальных.

— Ну и правильно! — за всех ответил Лютаев. — Командир, ты поступил верно. А то ишь чего удумали эти американцы! Уж лучше в тюрьму. А и хрен с ним, что она называется “Песок”! Что мы, песка не видели? И пески мы видели, и снега… Так что отобьемся!

— Я думаю, что и с вами тоже они захотят побеседовать на ту же самую тему, — сказал Иваницкий. — Вдруг кто-то из вас думает иначе?..

— Пускай беседуют, если у них есть такое желание, — презрительно произнес Шевцов.

— Вот где я покажу себя во всей своей красе и с полным моим удовольствием! — задорно воскликнул Лютаев. — Вот кого я пошлю по извилистому адресу с полным моим пролетарским правом! Уж пошлю так пошлю!

Все рассмеялись, будто речь и впрямь шла о какой-то забаве, а не о жизни и смерти.

— Раненый у нас, — сказал Иваницкий, когда смех утих.

— Ну раненый, — отозвался Кицак. — И что из этого следует?

— Думаю, они захотят на этом сыграть, — сказал Иваницкий. — Раненые — они обычно податливые. Потому что они ближе к смерти.

— Ну пускай сыграют, если у них есть такое желание, — усмехнулся Кицак. — А я послушаю их музыку…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Иваницкий.

— Нормально я себя чувствую! — отрезал Кицак. И больше не захотел на эту тему разговаривать.

…Как и предполагалось, на беседе у двух американских разведчиков побывали все спецназовцы, но результат был один и тот же. И бойцов оставили в покое. Они пробыли в камере еще два дня и две ночи. На третью ночь их вывели из камеры, погрузили в тот же самый грузовик и повезли. Неподалеку были лишь конвоиры из числа солдат, а с них спрос маленький. Впрочем, и без расспросов было ясно, куда везут восьмерых людей.

— Поглядим мы на эти “Пески”! — только и произнес неунывающий Лютаев. — И обязательно что-нибудь придумаем по ходу действия!