Они отбивались больше суток от неприятеля, который превосходил их численностью раз в пятьдесят, а может, и больше. Один против пятидесяти — печальная арифметика. И тем не менее десять бойцов спецназа КГБ оборонялись больше суток. Впрочем, уже не десять, а восемь, потому что двое — Егоров и Цинкер — были мертвы. Рана же Кицака оказалась не смертельной, и он сражался наравне со всеми.

В борьбе с противником, многократно превосходящим тебя числом, нужны немалая сноровка и умение. И тем и другим восемь бойцов спецназа обладали в совершенстве. Когда у них кончились патроны, они стали вести огонь из трофейного оружия. Его бойцы забирали у поверженных врагов. Причем отбирали так ловко и незаметно, что неприятель поначалу не мог уразуметь: как осажденные могут стрелять, когда по всем расчетам у них давно уже должны были закончиться патроны?

В конце концов закончились и трофейные боеприпасы. И тогда в ход пошла взрывчатка. У каждого бойца имелся при себе специальный ранец со взрывчаткой, которая предназначалась для уничтожения завода, но теперь какой уж завод? Теперь восьмерым бойцам до объекта было не добраться, так не пропадать же добру понапрасну!

Взрывчатку спецназовцы закладывали на пути движения неприятеля. Под вражеским огнем, ловко и незаметно, ни разу себя не обнаружив. И когда неприятель пытался приблизиться к осажденным бойцам, каждый раз на его пути раздавались взрывы.

Но скоро закончилась и взрывчатка. Наступила короткая тишина, и это было предвестием конца. Предвестием финала комедии, как выразился Лютаев.

— Ну что, командир, теперь врукопашную? — спросил Лютаев у Иваницкого. — Устроим последний и решительный бой? Командуй, чего уж там. Лично я готов.

Но у Иваницкого, похоже, имелось другое мнение на этот счет.

— Ни в какую рукопашную мы не пойдем, — сказал он.

— Это почему же? — опешил Лютаев.

— Потому что бесполезно, — пояснил Иваницкий. — И бессмысленно. Положат всех нас, как кроликов, только и всего.

— Ну и мы кого-нибудь положим! — задорно произнес Лютаев.

— А толку? — сказал Иваницкий. — Есть такое выражение: живая собака лучше мертвого льва.

— И как же понимать эти твои иносказания? — спросил на этот раз Гудымов, а Лютаев лишь прищурил глаза. — Сдаваться нам, что ли?

— А ты рассуди сам, — сказал Иваницкий. — Сдача в плен — это еще не конец. Из плена можно сбежать. Из плена нас может освободить наше правительство. Допустим, выменять на кого-то или что-то. Плен — он лишь для труса плен. А для тех, кто не трус, это возможность сражаться дальше. А мы ведь не трусы, верно?

— То есть это будет вроде плен, а на самом деле маневр? — уточнил Прохоренко. — Так, что ли, я должен понимать?

— Примерно так, — кивнул Иваницкий. — Ну так что же? Давайте решать. А то враг, кажется, готовится к новой атаке.

— Перестреляют нас, как куропаток, — тоскливо произнес Калинин. — Как только мы высунемся из укрытия…

— Нас и в укрытии могут перестрелять! — жестко произнес Иваницкий. — Даже до рукопашной не дойдет. — Он помолчал, о чем-то подумал и добавил: — А вообще-то, не перестреляют. Если бы хотели нас убить, то давно бы это сделали. Не хороводились бы вокруг нас сутки напролет. Живыми они хотят нас взять, вот что.

— Это за что же нам такая милость? — присвистнул Лютаев.

— А ты поразмысли сам, — сказал Иваницкий. — О том, кто мы такие и для чего сюда явились, они знают. Думаю, сбежавший проводник все им подробно доложил. Оттого-то и о нашем маршруте им было известно. Но они не знают, откуда мы. Какая страна нас послала. Ведь мы же нашим проводникам ничего о том не говорили, не так ли?

— Вроде как нет, — с задумчивым видом пожал плечами Лютаев.

— Ну вот, — продолжил Иваницкий, — не говорили. Вот это и есть залог того, что нас не убьют. По крайней мере, если убьют, то не сразу. Вначале они попытаются все про нас разузнать. Все, что только возможно, из нас вытянуть.

— Чтобы затем устроить политический скандал, — добавил Черняк. — Я тоже так думаю…

— Да, чтобы устроить политический скандал, — согласился Иваницкий. — И в этом случае убивать нас, во всяком случае сразу, невыгодно. Пытать, кстати, тоже. А мы будем молчать. Или лучше попытаемся водить их за нос. Представимся какими-нибудь американцами, англичанами или еще кем-то и таким образом постараемся выиграть время. А там поглядим… В общем, повоюем еще. Но в других условиях. Такое мое предложение… Ну что, голосуем?

И Иваницкий первым поднял руку. За ним, не колеблясь, стали поднимать руки и остальные бойцы. Все, кроме Лютаева.

— А вот я не согласен! — заявил он. — Можете считать, что у меня особое мнение.

— Дурак ты вместе со своим мнением, — мрачно заметил раненый Кицак. — Командир говорит дело. Сражаться можно и в плену. Тем более что никакого другого выхода не остается.

— Да где же это видано, чтобы боец спецназа КГБ сдавался в плен?! — продолжал упорствовать Лютаев.

— А кто тебе предлагает сдаваться? — усмехнулся Кицак. — Тебе предлагают воевать. Продолжить борьбу. Где это видано, чтобы боец спецназа КГБ отказывался бороться, если есть такая возможность?

— Да ну вас всех, демагогов! — продолжал тем временем Лютаев, махнув рукой. — Прямо-таки какие-то оппортунисты, а не спецназовцы! Делайте как хотите, я подчиняюсь большинству.

— На том и порешили, — подытожил Иваницкий.

Он достал из ранца походное полотенце. Оно не было белого цвета, скорее бледно-зеленого. Но за неимением белого и бледно-зеленый цвет мог сойти за таковой. Одним концом он привязал полотенце к стволу автомата и поднял импровизированный флаг как можно выше, чтобы его мог заметить противник. Подержав скорбное полотнище минуту над головой, Иваницкий поднялся во весь рост и крикнул по-английски:

— Мы сдаемся! Не стреляйте! — И еще раз повторил: — Мы сдаемся!

Судя по всему, противник его услышал и понял его слова. Какое-то время противоборствующая сторона молчала — видимо, там совещались. А затем так же по-английски ответили:

— Мы вас поняли! Выходите по одному! С поднятыми руками! Без оружия!

— Пошли, что ли, — сказал Лютаев и вышел из укрытия. — Вот он я! Полюбуйтесь на меня, такого красивого! Запомните мою красоту, короеды! Впечатляйтесь, пока есть возможность, мать вашу!..

Эти слова он произнес по-русски, и притом тихо, чтобы их не услышал противник. Никому не надо было слышать, что Лютаев изъясняется по-русски…

— Не стреляйте! — крикнул Иваницкий по-английски. — Мы сдаемся! У нас раненый и двое убитых!

Слова, произнесенные по-английски, произвели впечатление на противника — на это у Иваницкого и был расчет. Если твой противник изъясняется по-английски, то неизвестно, кто он такой на самом деле, из какой страны и кто его послал. Многие в этом мире изъясняются по-английски, и тут как бы не совершить оплошность и не выстрелить в какого-нибудь союзника. Для начала нужно разобраться, кто твой противник на самом деле. Значит, стрелять не будут. Тем более что противнику наверняка дано задание взять подрывников живьем. Хотя бы нескольких из них. А тут они сдаются сами. Нет, не станут они стрелять. А это означает, что война для группы Иваницкого продолжается. В других условиях, другим оружием и другими способами, но продолжается.

* * *

Иваницкий в своих предположениях оказался прав — стрелять в них не стали. Они вышли с поднятыми руками, включая раненого Кицака. Лютаев продолжал ругаться сквозь зубы.

— Умолкни! — велел ему Иваницкий. — Если уж тебе так невтерпеж, то ругайся по-английски. Или хотя бы с английским акцентом.

— При случае потренируюсь! — буркнул Лютаев. — Вернусь домой — найму себе репетитора. Или какую-нибудь молодую репетиторшу, чтобы она научила меня материться с лондонским акцентом. А пока — как умею.

— Тогда ругайся про себя, — сказал Иваницкий.

— Не тот получается эффект, — отрезал Лютаев.

Их окружили плотным кольцом. Окруживших было так много, что Лютаев невольно присвистнул. Действительно, справиться с таким количеством неприятеля, вступив с ним в рукопашную схватку, было делом немыслимым. Да еще и без патронов, да еще и после целых суток отчаянного сопротивления. Все восемь бойцов ощущали себя безмерно уставшими, да и могло ли быть иначе?

Их обыскали, ничего при них не нашли и жестами велели опустить руки. Наступила томительная пауза.

Как ни всматривался Иваницкий в лица тех, кто его окружал, не мог обнаружить ни одного человека с европейскими чертами лица. То ли таковых не было вовсе, то ли они по непонятным причинам не желали выходить в первые ряды. Вначале никто с пленниками ни о чем не говорил, по всей вероятности, все ждали старшего. Или того, кто мог бы изъясняться по-английски. А возможно, в этом молчании таилось еще что-то. Все было смутно и непонятно. Пленники, шатаясь от усталости и поддерживая друг друга, стояли в кольце молчаливых настороженных людей, и было неясно, что может произойти в следующую минуту.

Молчание нарушил Иваницкий.

— У нас раненый, — произнес он по-английски, — и двое убитых. Там… — Он указал себе за спину. — Кто-нибудь из вас понимает по-английски?

В плотных молчаливых рядах обозначилось движение, и вперед вышел какой-то человек в форме офицера.

— Повторите, что вы сказали, — на ломаном английском языке попросил он.

Иваницкий повторил.

— Кто вы такие? — спросил офицер.

— Говорить будем потом, — сказал Иваницкий. — Вначале помогите нашему раненому. И приберите тела.

Офицер какое-то время размышлял, затем дал несколько отрывистых команд, судя по всему на каком-то местном диалекте. Шесть солдат, держа оружие наготове, осторожно направились к тому месту, где, по словам Иваницкого, находились убитые. Вскоре один из них вернулся и что-то сказал, обращаясь к офицеру. Офицер в ответ дал отрывистую команду. Тот, кто вернулся, вновь исчез.

Через несколько минут вернулись все, они несли на руках убитых Цинкера и Егорова.

— Положите их рядом с нами, — сказал Иваницкий, обращаясь к офицеру. — Мы хотим с ними попрощаться. Вы понимаете, что я вам говорю?

Офицер понял. Опять прозвучала команда, и двух мертвых бойцов опустили на землю. Восемь оставшихся в живых окружили своих погибших товарищей. Наступил миг прощания. Наверное, каждый сейчас хотел бы сказать напоследок своим погибшим друзьям искренние слова, но не та была обстановка, чтобы произносить прощальные речи. Поэтому прощались молча, лишь хмуро сдвинув брови и изо всех сил сжимая зубы. Впрочем, Лютаев не выдержал и сказал едва слышно:

— Похоже, не лежать вам, братцы, в родной земле. Вот за то вы нас и простите. А больше не за что нам у вас просить прощения. Потому что на вашем месте могли быть и мы. Тут, знаете ли, дело случая. А может, судьба. А она не спрашивает, кому лежать, а кому еще потопать по земле. У нее свои представления и планы…

— Не говори по-русски, — тихо сказал Иваницкий.

— Так ведь ни на каком другом языке таких слов и не скажешь…

— Тогда говори молча.

Лютаев махнул рукой. Ведь и впрямь все было ясно и без слов. Сейчас двух павших бойцов невозможно было отправить домой. И с собой их взять тоже не было возможности. Для живых сейчас они стали бы обузой. Не лежать бойцам спецназа КГБ Цинкеру и Егорову в родной земле. Вот сейчас их поднимут чужие люди, унесут и где-то похоронят. И никто не будет знать, где их могилы. Что поделаешь? Спецназовцы КГБ тоже погибают. И далеко не всегда погибших удается отправить на родину. По всей земле под холмиками безымянных могил покоятся павшие бойцы. А то и вовсе нет никаких могил. Уж такая у них работа — родину защищать. А все равно обидно, потому что неправильно… Русский человек должен покоиться в русской земле.

Иваницкий повернулся к офицеру и знаками показал, что мертвых можно забирать. Тотчас же Егорова и Цинкера подняли и куда-то понесли. Никто из восьмерых бойцов не смотрел вслед своим навсегда уходящим товарищам. Лишь раненый Кицак вполголоса сказал:

— Не надо мне от них никакой помощи. Я чувствую себя нормально. Могу двигаться и разговаривать. А то ведь, чего доброго, и меня понесут так, как Цинкера и Егорова. Я уж как-нибудь сам. С вашей помощью.

Иваницкий молча глянул на Кицака, а затем так же молча подал знак офицеру: не надо, дескать, помощи нашему раненому, он чувствует себя нормально. Офицер сделал недоуменное лицо, но возражать не стал.

— Вы должны пойти с нами, — произнес он все на том же ломаном английском. — Здесь недалеко.

— Понятно, — сказал Иваницкий.

И они пошли, поддерживая друг друга. Двое самых выносливых — Прохоренко и Черняк — помогали идти раненому Кицаку. Окружившие их вооруженные люди двигались молча, и не было у спецназовцев ни единого шанса вырваться из этого кольца.