К заводу спецназовцы подошли с таким расчетом, чтобы оказаться там вечером, когда густые южные сумерки основательно укроют землю, а значит, и их самих. По пути они старательно всматривались и вслушивались — не идет ли кто за ними следом? Но похоже, преследователей не было.

Возможно, их вовсе не было, и в этом заключался некий резон. В самом деле, зачем преследовать неприятеля, когда он сам идет в ловушку? А то, что такая ловушка могла быть приготовлена заранее у самого завода или, может, даже на самом заводе — так почему бы и нет? Что могло помешать преследователям ее устроить? Времени у них было много, куда и зачем идут десять мужчин в форме пакистанских военных, они тоже наверняка знали от ловко ускользнувшего от спецназовцев проводника. Вернее, того, кто выдавал себя за проводника, а на самом деле он был подсадным агентом. Вот только чьим именно? А впрочем, какая разница, чья рука нажмет на спусковой крючок и произведет в тебя погибельный выстрел — пакистанца или кого-нибудь другого.

Могли ли десять бойцов спецназа КГБ не идти в гипотетическую ловушку? В том-то и дело, что нет. Бывают в жизни такие случаи, когда ты знаешь, что идешь на погибель, а все равно идешь. Потому что другого выбора у тебя просто не остается. Так и у отряда Иваницкого другого выбора не было. Либо погибнуть, либо выполнить порученное задание. А скорее, и то и другое — выполнить и погибнуть.

В конце концов, в трагическом исходе была и их вина. Десять бойцов спецназа КГБ вовремя не заметили, не почуяли, что рядом с ними — враг. А надо было бы заметить, почуять.

Завод, хотя и был еще не достроен и, соответственно, не выпускал танки, тем не менее охранялся тщательно и бдительно. Стройка была обнесена высоким бетонным забором с двумя рядами колючей проволоки поверх него. По периметру, на расстоянии видимости, стояли вышки, оснащенные прожекторами, на которых угадывались часовые. То и дело полосы ослепительно белого света разрезали темноту и устремлялись вдаль, пронзали пространство, судорожно шарили по земле и заросшим оврагам, которые подступали к заводу почти вплотную. За бетонной оградой слышались человеческие голоса и рев каких-то машин, возможно тягачей или грузовиков.

Завод жил своей сложной ночной жизнью, и казалось, на него невозможно проникнуть при всем старании. А тем более взорвать его. И все же это надо было сделать — проникнуть и взорвать. Для того десять бойцов спецназа сюда и прибыли с ранцами, в которых находилась взрывчатка. Взрывчатка была мощная, ее было много, так что если и не весь завод, то добрая его треть могла бы взлететь на воздух. Впрочем, было неважно, полностью ли завод выйдет из строя или только его треть. В любом случае о выпуске танков на нем пришлось бы забыть на долгие годы.

Притаившись в овраге, спецназовцы внимательно наблюдали за заводом и решали, как лучше им на него проникнуть. А может, и вовсе не стоило на него проникать, а, допустим, пустить туда грузовик, начиненный взрывчаткой? Или, что еще лучше, тепловоз? Похоже, к заводу вела узкоколейка, по которой — и это было слышно отчетливо — то и дело сновали тепловозы с прицепленными к ним вагончиками. Неважно, что везли или вывозили в тех вагончиках и на грузовиках. Важно было незаметно прикрепить взрывчатку под грузовик, тепловоз или вагон, установить на взрывчатке временной счетчик, а там… Да, это была трудная и тонкая работа, но спецназовцы с ней непременно справились бы.

Но на этот раз все случилось по-другому. И причиной, судя по всему, оказался тот самый досадный промах, когда спецназовцы не сумели распознать внедренного в их небольшой отряд вражеского агента. В какой-то момент многочисленные прожектора вдруг загорелись все разом, будто по чьей-то команде, и дружно устремили лучи в окружающую завод тьму. При этом они явно что-то или кого-то искали. И эти кто-то, без сомнения, находились не в воздухе, а на земле. Широкие пронзительные световые полосы прорезали тьму. Казалось, они проникали под самую землю, и укрыться от этих огненных ножей было делом немыслимым.

Но спецназовцы на то и были спецназовцами, чтобы уметь затаиться в любой, даже самой немыслимой ситуации. Широкие световые полосы их не обнаружили, но какое-то время они еще продолжали кромсать густую южную тьму, будто надеялись в ней что-то отыскать во что бы то ни стало.

Вскоре прожекторные огни взмыли вверх, хаотично пошарили по небу, затем отвернулись и стали освещать территорию завода. Затаившиеся десять бойцов спецназа уже было подумали, что беда их миновала, что они так и остались невидимыми, но не тут-то было. Судя по всему, все только начиналось.

Вдруг с трех сторон послышались звуки чьих-то осторожных шагов. Именно с трех, так как с четвертой возвышалась заводская бетонная стена. Это были люди, и их было много. И они точно знали, где находятся спецназовцы. Люди, сжимавшие кольцо вокруг десятерых бойцов, рассчитывали на их отступление к стенам завода. Они надеялись, что при таком раскладе они легко сломят сопротивление горстки воинов.

Но у спецназовцев КГБ на этот счет своя логика. Они готовы сражаться в любой ситуации, при любом численном превосходстве врага. И зачастую выходят победителями из такой неравной схватки. Потому что, как известно, воюют не числом, а умением. Кто умеет воевать, тот и побеждает.

Однако положение группы Иваницкого было отчаянным. Из той ловушки, в которую они угодили, вырваться было непросто, даже если ты и боец спецназа. Умение умением, но все же и численное превосходство врага имеет значение. Попробуй-ка повоюй, если на тебя одного приходится добрая сотня врагов.

— Похоже, зажали нас в колечко! — сказал Лютаев. Его слова прозвучали неожиданно весело, будто речь шла о каких-нибудь бутафорных “казаках-разбойниках”, а не о настоящей битве, цена в которой — смерть. — Что будем делать, командир?

— Прорываться, — спокойным, почти равнодушным тоном произнес Иваницкий. — Ничего другого нам не остается.

Других вариантов действительно не имелось — только прорываться сквозь неумолимо сжимающееся вражеское кольцо.

Прорываться сквозь вражеские заслоны — это искусство, и таким искусством спецназовцы владели в совершенстве. Никому не надо было объяснять, что он должен делать. Конечно, стопроцентного спасения не гарантировалось хотя бы потому, что в любой вооруженной схватке такового не может быть в принципе. Но шанс был, и немалый. Особенно если прибавить долю везения. Однако же везение — штука капризная и непредсказуемая. Тут уж как ляжет карта. А если выражаться предельно просто, без иносказаний, то минует или не минует тебя или твоего товарища пуля. А она, как известно, дура. Особенно если выпущена из темноты.

— На прорыв! — скомандовал Иваницкий.

Прорыв из окружения — дело опасное и сложное. В такой момент нужно думать не только о себе, но и не упускать из виду бегущего рядом товарища. Потому что оставлять раненого или даже убитого сослуживца не в правилах бойцов спецназа. Его сразу же необходимо поднять, взвалить на себя и бежать дальше. И кстати, не забыть об оружии и снаряжении, которые были при нем, — их также нужно взять с собой. И бежать, не обращая внимания на тяжесть и неудобства. Бежать, петлять, падать и подниматься, стрелять в мелькающие вражеские силуэты. Бежать, пока не почувствуешь: все, ты вырвался из вражеского оцепления.

Кроме того, не упускать из виду товарищей при прорыве нужно еще и потому, что после прорыва вражеского кольца всем бойцам необходимо вновь собраться и, не теряя ни минуты, бежать дальше. Бежать, оглядываться, путать следы, оставлять по пути хитрые ловушки для врага… Бежать, пока не почувствуешь себя в безопасности. И главное, не оставлять раненых или убитых товарищей.

И спецназовцы побежали. Их преимущество было в том, что до поры до времени враги не знали, что осажденные десять человек пойдут на прорыв. Возможно, они и предположить-то этого не могли. Другим преимуществом спецназовцев было их оружие — специальные короткоствольные автоматы с бесшумным боем. Кроме того, вспышек от выстрелов из этих автоматов видно не было. Обладание таким оружием — всегда преимущество.

Лютаев бежал вместе с остальными. Бежал, стрелял одиночными выстрелами (нужно было беречь патроны), пригибался, падал, поднимался и вновь бежал… И при этом не упускал из виду двух своих товарищей, бежавших рядом. Было темно, но их можно было узнать по силуэтам: справа Егоров — мощный и рослый, слева Прохоренко — невысокого роста и совсем не богатырского телосложения. Не перепутаешь. Оба они делали то же самое, что и Лютаев, и он одобрительно подумал: “Молодцы парни, знают свое дело!”

Но тут он краем глаза заметил, что бежавший справа от него Егоров то ли споткнулся, то ли оступился, во всяком случае, со стороны показалось, будто он натолкнулся на какое-то невидимое препятствие. Егоров на миг остановился, а затем упал и больше уже не поднялся. У Лютаева невольно похолодело внутри — он знал, что произошло: Егоров наверняка напоролся на вражескую пулю. Но ведь никто в спецназовцев не стреляет, никаких выстрелов не слышно, и вспышек от них тоже не видно! Откуда же прилетела пуля? А может, противник стреляет из такого же беззвучного оружия, как и у них?

Впрочем, тут же прозвучали и выстрелы. Вспышек было много, короткие огоньки мелькали со всех сторон. Однако Лютаева в данный момент это почти не обеспокоило. Сейчас его волновал Егоров. Он упал, и, как Лютаев ни напрягал зрение в темноте, было не видно, чтобы тот старался подняться. А должен был подняться, если жив. Может, он просто отполз в сторону и скрылся за каким-нибудь валуном или кустом? Все могло быть. Нужно было проверить.

Низко, насколько это возможно, пригнувшись, Лютаев побежал к тому месту, где предположительно лежал Егоров. И сразу же наткнулся на неподвижное тело.

— Леха! — окликнул товарища Лютаев. — Слышишь, Леха! Ты живой? Тебя ранило?

Но Алексей не отзывался. Лютаев упал на землю рядом с неподвижным Егоровым. Нужно было убедиться, жив ли он. Если жив, то оказать ему первую помощь, насколько это возможно в данной ситуации. Если же Егоров мертв, то…

— Леха! — еще раз окликнул Лютаев. — Ты меня слышишь, сибиряк? Дай знать, если живой!

Но и сейчас Егоров никак не подал признаков жизни. “Ах ты ж, мама родная!” — в отчаянии подумал Лютаев. Он ощупью нашел на шее Егорова сонную артерию, но пульса не было…

Медлить было нельзя, промедление означало почти неминуемую смерть и для самого Лютаева. Он мигом снял с неподвижного Егорова ранец со взрывчаткой, ремень с подсумками, ножом и флягой с водой, затем взял автомат Егорова и все это распределил на себе так, чтобы можно было тащить еще и мертвого Леху. Много времени все эти действия не заняли, пригодились долгие часы тренировок на учебном полигоне. Поднатужившись, он поднял тело Егорова, но, сделав несколько шагов, упал на землю. Еще чуть-чуть — и пуля наверняка попала бы в него. Между тем выстрелы со всех сторон участились — нападавшие стали приближаться.

— Линия разграничения совсем рядом, — сам себе сказал Лютаев. — Что ж, тем лучше. Нельзя бегом, тогда мы преодолеем ее ползком. Ужом между кустиками и камешками. Это мы умеем. Слышь, Леха, ведь это мы умеем, не так ли? Этому мы с тобой обучены…

И он пополз. Было трудно, потому что приходилось волочь за собой тяжеленное тело убитого товарища. А убитые, как известно, тяжелее живых. Но другого выхода у Лютаева не было. Он не мог оставить мертвого Егорова — это было бы не по-товарищески и не по-русски. Мы своих не бросаем.

Впрочем, полз он недолго. Вдруг он наткнулся на кого-то, и сгоряча ему показалось, что это враг. Лютаев стремительно приготовился к схватке.

— Это я, Прохоренко! — послышался из темноты голос. — Ты как, живой?

— Живой и невридимый, — ответил Лютаев. — А ты?

— Пока тоже. Ишь, как палят — головы не поднять. А это кто с тобой?

— Леха Егоров…

— Живой?

— Уже нет…

— Ах ты ж!.. — Прохоренко забористо выругался. — Попали мы в переплет. Игорька Цинкера тоже убили. А Кицака — ранили. Не прорвемся мы, вот что. Командир так и сказал: с двумя убитыми и одним раненым не прорвемся. Будем принимать бой прямо здесь. Займем круговую оборону. Так он сказал.

— Угу… — произнес Лютаев. — Займем круговую оборону. Комедия становится все смешнее. Буквально-таки с каждой репликой. Будем отбиваться и радостно хохотать…

— Ну не плакать же! — резонно заметил Прохоренко. — Нам плакать не полагается.

— Это уж точно! — согласился Лютаев. — Ничего, отобьемся! Не из таких передряг выбирались живыми! Наше дело солдатское!