Как и предполагали осажденные бойцы, все началось с наступлением темноты. Вначале по окнам ударили пулеметные очереди. Вместе с ними зажглись прожекторы, и их яркие лучи были направлены прямо в окна.

— Что и следовало ожидать! — Иваницкий изо всех сил старался перекричать пулеметную трескотню. — Всем внимание! Как только умолкнут пулеметы, они начнут подниматься по стене башни, будьте готовы!

Вскоре пулеметы и впрямь умолкли. Наступила тишина. И в этой тишине послышались скребущие звуки, будто кто-то проводил по каменной стене железными когтями. На самом деле его издавали железные когти якорей, привязанных к концам канатов. Забросить якоря на двадцатидвухметровую высоту так, чтобы они надежно зацепились за какие-нибудь выступы, чтобы по ним без риска можно было вскарабкаться наверх, — дело непростое, и с первого раза выполнить такой трюк не каждому под силу. Даже если ты тысячу раз это уже делал и на тренировках, и в реальных условиях. Поэтому когти все скреблись и скреблись о камень. Но вскоре эти звуки прекратились, и это могло означать лишь одно: якоря заброшены в окна и надежно закреплены. Оставалось лишь ждать.

— Всем приготовиться! — повторил команду Иваницкий.

Восемь бойцов, зажав в руках ножи, замерли в ожидании — по двое у каждого окна. В проемы они не высовывались, так как был риск схлопотать снайперскую пулю. Идея, предложенная Иваницким и одобренная остальными, позволяла осажденным отразить атаку неприятельского спецназа и отбить у него желание повторить попытку проникнуть в башню. Претворить ее в жизнь было нелегко по многим причинам, но ничего другого восьмерым бойцам не оставалось.

Замысел Иваницкого был прост. Как только вражеские спецназовцы влезут по канату и окажутся в оконном проеме, они тем самым выключат из игры своих снайперов, которые держат окна под прицелом. Окна узкие, и влезший в окно человек займет собой весь оконный проем. На какой-то миг, но займет. А стрелять в спину своему же спецназовцу снайпер точно не будет.

Но это еще не все. Пока чужие спецназовцы будут подниматься по канату и влезать в оконные проемы, обе руки у них будут заняты, а потому они не смогут воспользоваться ни огнестрельным оружием, ни ножами, на какой-то миг оказавшись безоружными и беззащитными. И вот этим-то коротким промежутком времени должны будут воспользоваться советские бойцы. Им предстоит вступить в схватку с врагом и поразить его: выстрелить в него, ударить ножом, выбросить из окна — это уж как получится — и тотчас же укрыться за стенами, чтобы спастись от снайперских пуль.

Были, впрочем, и другие предложения: например, перерезать ножами канаты, по которым будут подниматься вражеские спецназовцы. Однако после короткого обсуждения Иваницкий и его бойцы этот вариант забраковали — уж очень он был рискованным вариантом. Ведь, чтобы перерезать ножом канат, необходимо было выйти из укрытия и приблизиться к окну. А окна находятся под прицелами снайперов. Кроме того, в каждое окно били лучи света от прожекторов. Пока к этому свету привыкнешь, пока сориентируешься, пройдет какое-то время. Пусть и короткое, однако снайперская пуля летит быстро. Поэтому бойцы выбрали план Иваницкого.

…Первым в схватку с вражеским спецназовцем вступил Прохоренко. Как только голова и плечи человека показались в оконном проеме, Прохоренко ударил по этой голове прикладом. Удар был сильным и неожиданным, и чужой спецназовец не сумел ни уклониться, ни удержаться за края подоконника. Он вскрикнул и полетел вниз. Падение с высоты в двадцать два метра — верная смерть.

Как только Прохоренко управился со своим противником, в том же проеме показалась еще одна голова. Оказывается, за край подоконника зацепились два каната, и по ним, соответственно, пытались влезть два человека. Со вторым вражеским спецназовцем разделался Черняк. Правда, он не пустил в ход приклад, а выстрелил — так, ему показалось, будет надежнее.

Примерно так же — где выстрелами, где прикладами винтовок — разделались со своими врагами и остальные бойцы. Все, кроме Калинина. То ли он сам на какой-то миг замешкался, то ли его противник оказался сверхъестественно ловким и увертливым и уклонился от удара прикладом, но вражеский боец мгновенно очутился на подоконнике и прыгнул внутрь башни. Прыгнул и тотчас же потянулся к короткоствольному автомату, чтобы открыть огонь. Допустить этого было никак нельзя, и Калинин метнулся к своему противнику. Они сцепились и покатились по полу. Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка для советского спецназовца, потому что после тюремного заключения сил у него оставалось немного. Но тут на помощь Калинину подоспел Лютаев. Изловчившись, он нанес вражескому спецназовцу сильный удар кулаком по голове, затем ударил еще раз. Вражеский спецназовец ослабил хватку, откинулся назад, и Лютаев нанес третий удар. Спецназовец обмяк.

— А ведь в прежние времена я такие вещи проделывал с одного удара! — тяжело дыша, посетовал Лютаев. — То ли старею, то ли причиной тому тюрьма. Вот я его сейчас добью — четвертым ударом!

— Отставить! — крикнул Иваницкий.

— Что такое? — не понял Лютаев.

— Он нам может пригодиться живым, — пояснил Иваницкий. — Допросим его, что-нибудь да разузнаем.

— А-а, ну да! — Лютаев скривился в усмешке. — Допросим и разузнаем…

Если изъясняться спортивными терминами, то первый раунд закончился безоговорочной победой осажденных бойцов. Из восьми вражеских спецназовцев, попытавшихся влезть по канатам в окна, семеро были уничтожены, восьмой взят в плен.

— Думается мне, что такого финта от нас они явно не ожидали, — ухмыльнулся Иваницкий. — А потому на какое-то время утихнут. Будут размышлять над тем, как подстроить нам новую пакость. Что ж, отдохнем и мы. Поедим, попьем водички. Заодно приведем в чувство этого героя. — Он указал на неподвижно лежащего вражеского спецназовца. — Побеседуем с ним за жизнь… Четверо — к окнам. Наблюдайте, но не высовывайтесь. Через час мы вас сменим.

— Чертовы прожектора! — выругался Калинин. — Светят и светят! Из-за них я едва не прозевал этого красавца. На какой-то миг он, казалось, просто растворился в свете.

— Командир, у меня имеется предложение, — вмешался в разговор Лютаев. — А что, если нам потушить эти чертовы огни? Ударим по ним из винтовок, и готово дело.

— Рискованно это, — усомнился Иваницкий.

— Ты имеешь в виду снайперов? Ну сейчас, я так думаю, им не до нас. Они подсчитывают потери, думают, что с нами делать дальше. А мы тем временем осторожненько и внезапненько, так сказать, добьем их морально. Мне сдается, в этом есть смысл. Что скажете, братва?

Идея понравилась всем. Конечно, какого-то особого тактического смысла в ней было мало, а вот смысл стратегический, если разобраться, присутствовал. И смысл психологический — тоже.

— Мы осторожненько! — настаивал Лютаев.

— Ну если осторожненько, — сдался наконец Иваницкий.

— Вот это другой разговор! — Лютаев хлопнул в ладоши. — Братва, кто со мной? Нужны четыре человека. Я — пятый!

Помимо самого Лютаева, вызвались Прохоренко, Гудымов, Черняк и Кицак.

— Главное — выстрелить одновременно! — проинструктировал стрелков Лютаев. — Осторожно выглянуть из окошка, прицелиться, и по моей команде огонь…

Кажется, и впрямь ни вражеские снайперы, ни прочие возможные наблюдатели не ожидали от осажденных такой дерзости. А потому залп получился на славу. Все четыре прожектора, назойливо светившие в окна, разом погасли. Снизу раздались встревоженные крики, бахнули выстрелы, взревел мотор бронетранспортера.

— Учитесь, как надо лечить горбатых! — весело произнес Лютаев. — В мешок их и палкой! Это, если кто не понял, такая поговорка. А так — милое дело! Теперь можно любоваться видами из окошек без всякого опасения! Да и размышлять без вражеских огней намного приятнее. Думается, до утра они их не зажгут. А мы тем временем что-нибудь придумаем.

Что еще было хорошо в создавшемся положении, так это веревки, по которым вражеские спецназовцы пытались проникнуть в башню. Часть из них вместе с крюками свалилась вниз, а вот четыре оказались в руках Иваницкого и его бойцов и могли пригодиться.

* * *

Плененного спецназовца привели в чувство и попытались допросить при свете фонарей. Было понятно, что он знает английский язык, хотя поначалу отвечать на вопросы отказывался, лишь злобно косился то на Иваницкого, задавшего ему вопросы, то на остальных бойцов. И даже в начале допроса позволял себе дерзить и угрожать.

— Кто вы такие? — презрительно кривился он. — Все равно вас не сегодня так завтра всех уничтожат! Вы в безвыходном положении! Требую меня немедленно отпустить!

— Обязательно отпустим, — сказал Иваницкий. — Как тех твоих коллег, которые вместе с тобой пытались влезть в окно. Возьмем за ноги, и вниз головой из окна! Тебя это устраивает? Нам, знаешь ли, терять нечего. Так что советую тебе перестать корчить из себя супермена и начать отвечать на наши вопросы. Тогда, может, мы и не станем выбрасывать тебя из окна.

Постепенно до пленника начало доходить, что эти люди в изорванной и замызганной арестантской одежде не шутят. Действительно, терять им было нечего, а значит, церемониться с ним они не станут. Однако пленник изо всех сил старался сохранить лицо.

— Требую меня отпустить! — упрямо повторял он. — В этом случае я гарантирую вам жизнь. Конечно, если вы добровольно сложите оружие.

— Слышали? — не выдержал Лютаев. — Он от нас требует и гарантирует нам жизнь! Видать, большую шишку мы заполучили в плен! Хотя и выглядит эта шишка обычным мордоворотом. Вот ведь буржуйское семя! Командир, можно я ему разок двину для острастки? Чтобы он был сговорчивее!

— Можно, — с улыбкой сказал Иваницкий. — Только не убивай. Сам понимаешь…

— Понимаю! — ухмыльнулся Лютаев, сделал зверское лицо и, вплотную подойдя к пленнику, от души врезал ему по физиономии.

Получив по лицу, пленник мигом стал сговорчивее.

— Что вы хотите знать? — мрачно спросил он.

— Кто ты такой? — спросил Иваницкий. — Как здесь оказался и с какой целью?

Выяснилось, что пленник — английский спецназовец. Их база находилась в двухстах километрах отсюда. Их подняли по тревоге и перебросили в это самое место, на территорию тюрьмы “Сэнд”.

— Зачем? — повторил вопрос Иваницкий.

— Нам сказали, что в тюрьме бунт и что организовали его пленные русские спецназовцы, — пояснил англичанин. — Еще сказали, что их нужно усмирить любым способом, причем как можно быстрее, иначе слухи о бунте просочатся наружу, а это кому-то невыгодно. Это дело политическое, а потому все должно быть сделано тихо и аккуратно.

Пленник говорил, Иваницкий переводил, остальные бойцы молча слушали.

— Сколько вас всего? — спросил Иваницкий.

— Спецназовцев — сорок человек. Охранников — примерно две роты.

— Ого! — не выдержал кто-то из бойцов. — Серьезно они нас воспринимают! Впору гордиться!

— Вам сказали, сколько нас всего? — спросил Иваницкий.

— Нам сказали, что взбунтовалась вся тюрьма, — ответил пленник. — Но наша задача — нейтрализовать вас. Нам было сказано, что вас семь или восемь человек и что вы не обычные заключенные, а бывшие русские спецназовцы.

— Бывших русских спецназовцев не бывает! — гордо сказал Лютаев.

— Как вы собираетесь нас отсюда выкуривать? — продолжил допрос Иваницкий.

— Не знаю, — ответил пленник. — Мы попробовали один способ, но он оказался неудачным. В выигрыше остались вы. Сейчас, я думаю, разрабатывается другой план. Нам сказали, что с вами нужно покончить как можно быстрее.

— Все слышали? — спросил Иваницкий.

— Допустим, это было понятно и так, — сказал Лютаев. — Оттого они и не стреляли в нас из пушек. Пушки — дело громкое. А тут — политика, — выразительно добавил он.

— А если, допустим, нас взять измором, так это тоже для них невыгодно, — вступил в разговор Прохоренко. — Откуда им знать, сколько мы продержимся? Если долго, то пойдут слухи. Слухи за тюремными стенами не удержишь. Вот тут-то и должен пригодиться спецназ. Чтобы, значит, удавить нас по-тихому…

— Так это и хорошо! — воскликнул Лютаев. — Нет, в самом деле! Пока они там размышляют, мы можем воспользоваться шансом. Главное — этот шанс придумать.

Никто не стал уточнять, о каком именно шансе говорил Лютаев. Потому что и без того все было понятно. Это должен быть шанс, который позволил бы им спастись. Не погибнуть в неравном бою, а именно спастись.

Идея возникла внезапно, как это зачастую и бывает. И принадлежала она Иваницкому.

— А что, если нам кого-нибудь отправить за помощью? — ошарашил он сразу всех.

Эти слова прозвучали настолько неожиданно, что никто вначале даже не нашелся что на них ответить.

— Это как?! — удивленно воскликнул Лютаев.

— А вот как, — продолжил свою мысль Иваницкий. — Вот сидит наш пленный красавец. На нем военная форма. Снимаем с него форму, переодеваем в нее кого-то из наших, пользуясь темнотой, спускаем его из окна, и… А что? Веревки у нас есть, а спуститься по ним — дело простое. Прожектора пока что не горят…

— Ну допустим, мы его спустим, — перебил командира Лютаев. — А дальше-то что?

— Да ты погоди! — Иваницкий махнул рукой. — Дай досказать! Значит, спускаем в военной форме и при оружии. Само собой, дадим ему консервов и воды. А дальше он должен выбраться из тюрьмы и сообщить кому-нибудь о нас. Призвать кого-нибудь на помощь.

— Выбраться из тюрьмы? — недоверчиво хмыкнул Прохоренко. — Хорошенькое дело! Это как же?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — вздохнул Иваницкий. — Но если он выберется и кому-то о нас сообщит, то это и будет наш шанс спастись. Понимаю, что идея сырая и почти невыполнимая. Но, с другой стороны, что мы теряем? Все равно без помощи нас рано или поздно здесь всех уложат. А так хоть какой-то шанс выбраться.

— Командир, ты сошел с ума, — сказал на это Лютаев самым безнадежным тоном.

— Может, и так, — не стал спорить Иваницкий. — Мы все здесь сошли с ума, когда затеяли побег. Теперь-то что об этом говорить? Думаю, что в этой ситуации только наше сумасшествие нас и выручит.

— А тогда почему бы нам не спуститься сразу всем? — предложил Кицак. — И вместе не попытаться выбраться из тюрьмы?

— Мы уже один раз пробовали, — сказал Иваницкий. — Сам видишь, что из этого получилось. Мы заперты в башне. А не подвернись нам эта башня, нас бы перестреляли, как воробьев. Большой компанией выбраться из этой тюрьмы сложнее, чем одному человеку. Один, может, как-нибудь и просочится. В военной форме, с оружием, пользуясь темнотой. И потом, никому и в голову не придет, что это беглец. Разве не так?

— Так-то, может, оно и так, да не совсем, — рассудительно изрек Прохоренко. — Думаю, не спасет нас никакая форма. Посмотрите на себя — какие мы бойцы вражеского спецназа? Худющие, небритые… Сразу видно, кто мы такие.

— Положим, в темноте это не так заметно, — возразил Черняк. — К тому же на нашей стороне фактор неожиданности.

— Допустим, — сказал Прохоренко. — Но все-таки каким таким макаром выбраться из тюрьмы?

— Если бы я знал… — вздохнул Иваницкий.

— Вот то-то и оно, — вздохнул вслед за Иваницким и Прохоренко.

— А поручите это дело мне! — загорелся Лютаев. — Нет, правда! Уж я-то точно что-нибудь придумаю! Командир, ну что ты качаешь головой? Ты хочешь сказать, что у тебя уже намечена на такое дело кандидатура?

— Намечена, — ответил Иваницкий.

— Обоснуй! — с неудовольствием произнес Лютаев.

— Думаю, вы и без меня обоснуете, — сказал Иваницкий.

Никто на это ничего не ответил, но все разом посмотрели на Гудымова. Даже сам Гудымов машинально осмотрел свои руки и для чего-то провел ладонью по лицу.

— Вот именно, — сказал Иваницкий. — Гудымов. Во-первых, он единственный из нас, кто знает местный язык урду. Значит, сможет с кем-то пообщаться и кому-то о нас рассказать. Во-вторых, обличьем он также похож на здешних жителей. Стало быть, ему проще будет среди них в случае чего затеряться. И ищи-свищи его… Ну так кто же, если не он?

— Действительно, кто же, если не я… — согласился Гудымов, и произнес он это так спокойно, будто речь сейчас шла не о нем самом, а о каком-то другом человеке. — Я готов. Говори, командир, что надо делать.

Первым делом раздели и разули пленника и облачили его в арестантскую одежду, которую до этого носил Гудымов. Сам же Гудымов надел одежду плененного спецназовца и обулся в его башмаки. И то и другое Гудымову пришлось почти впору. Видя решительные и сосредоточенные действия советских бойцов, пленник даже не пытался протестовать. Затем Гудымову дали две фляги воды и несколько банок консервов. И конечно, оружие: винтовку, патроны к ней, две гранаты и нож.

— Красавчик! — Лютаев похлопал Гудымова по плечу. — Истинный английский спецназовец! Особенно если смотреть издалека и в темноте.

Никто ничего не сказал: ни напутствий, ни прощальных слов. Бывают в жизни такие моменты, что слова, даже самые правильные и мудрые, становятся лишними. И сейчас был как раз такой случай.

— Пора, — сказал Иваницкий. — А то скоро рассветет.

Одну из трофейных веревок надежно прикрепили к подоконнику, другой ее конец сбросили вниз. Гудымов несколько секунд постоял, будто собираясь с силами или, может, пытаясь совладать со своими чувствами, затем взобрался на подоконник, нащупал веревку, взял ее обеими руками и шагнул в темноту…

Те, кто остался внутри башни, какое-то время напряженно прислушивались — не раздастся ли внизу чей-то крик, не зазвучат ли выстрелы, не вспыхнут ли огни. Все это наверняка бы означало, что Гудымов обнаружен. Никто из оставшихся, конечно же, не смог бы ему ничем помочь. Но все стояли и слушали, слушали…

Внизу было тихо. Лишь изредка из темноты раздавались чьи-то голоса, спокойные и размеренные. До самого рассвета семь запертых в башне бойцов не сомкнули глаз, все слушали и слушали, но так ничего и не услышали.

— А может, он как-то выбрался наружу? — промолвил наконец кто-то из бойцов. — Ведь не кричат, не стреляют, не суетятся…

— Гудымов выберется, точно вам говорю! — преувеличенно бодрым голосом произнес Лютаев. — Он, если надо, в замочную скважину просочится! Вот увидите: скоро подойдет подмога! Нам только и осталось, что день простоять да ночь продержаться!

Затем решали, что делать с пленным. Отпускать его нельзя — это факт. Ведь если его отпустить, он обязательно расскажет о том, что ночью из окна выбрался один из осажденных. Убить? Ситуация подсказывала, что это самый лучший выход из всех возможных. Но убивать безоружного пленного было как-то не по-спецназовски. А потому решили: пускай пока поживет здесь, в башне, связанный, а там видно будет. Правда, на него придется расходовать еду и воду, но что поделаешь? А там и помощь подоспеет, если, конечно, Гудымов выбрался из тюрьмы.

Судя по тому, что дерзкий побег Гудымова из башни обошелся без шума, все закончилось благополучно. Однако удалось ли бойцу выбраться из тюрьмы? Если да, то каким образом? Если нет, то что с ним сталось? Погиб или жив и томится в какой-нибудь глухой тюремной камере?

Вскоре после побега Гудымова среди местного населения пошли смутные слухи о том, что в пустыне Тар, недалеко от пакистано-индийской границы, есть тайная тюрьма. По-английски она называется “Сэнд”, а на местном наречии — “Винанон”. И вот в этой самой тюрьме случился мятеж. Взбунтовались некие “холодные люди”, жители некой далекой северной страны. И ничего тюремные власти с бунтарями не могут поделать, как ни стараются.

Спрашивается: откуда могли возникнуть такие слухи? Сами по себе они не возникают, обязательно должен быть первоначальный источник, то есть человек, который первым сказал и о тюрьме, и о “холодных людях”. Уж не Гудымов ли это? А дальше все вполне укладывается в элементарную логическую схему. Выбравшись каким-то непостижимым чудом из тюрьмы, Гудымов пошел по пустыне в сторону пакистано-индийской границы, рассчитывая ее пересечь и сообщить о тюрьме и о бунте в ней индийским властям, чтобы они немедленно довели эту информацию до советского посольства. А посольство, в свою очередь, приняло экстренные меры по спасению бунтарей. Почему Гудымов хотел попасть именно в Индию, а, скажем, не в пакистанскую столицу Исламабад, где тоже имелось советское посольство? Потому что до границы было намного ближе, чем до пакистанской столицы. А время поджимало. Неизвестно было, сколько еще смогут продержаться в осажденной башне его боевые товарищи.

Однако же и до границы было не близко. Да и с самим Гудымовым в любой момент могло случиться все что угодно. Он был один в этой враждебной для него пустыне, и рассчитывать ему приходилось лишь на себя. И вот, пробираясь к границе, Гудымов каждому встречному сообщал о тюрьме и о “холодных людях”. Сообщал с умыслом, рассчитывая, что весть, которую он сообщит, расползется, как и свойственно слухам. И может быть, ее услышат те, кто в силах помочь его товарищам, в случае если сам Гудымов по какой-то причине так и не выберется из пустыни.

Весь дальнейший ход событий показал, что Гудымов поступил правильно. Весть о тюрьме “Сэнд” и бунте в ней неких “холодных людей” мигом облетела весь Пакистан, потому что ничто не летит так быстро, как тревожная весть. Добралась весточка и до исламабадских базаров. И вот о ней от своего агента Саанпа узнал советский разведчик Толстой…

Что сталось с Гудымовым, и по сию пору никто ничего не знает. Погиб ли он, жив ли? А если жив, то где он сейчас? Почему не дал о себе знать? Вопросов — множество, а ответов на них нет. Должно быть, погиб Гудымов. Сделал, что мог, для спасения своих товарищей и погиб. С другой стороны, никто не видел его мертвым. Даже слухи о его смерти нигде и никогда не всплывали. Значит, Гудымов жив? Или все же погиб? Погиб тихо, до конца выполнив свой долг, как обычно и погибают спецназовцы? Да кто же это может сказать наверняка? Хочется верить, что он жив. Жив, несмотря ни на что, ни на какие логические выводы и умозаключения, несмотря на то, что с того времени минуло немало лет…