Монтгомери пошевелился.

— Как они могут определить, принадлежит ли человек к движению HТЛ? И если кто-то из HТЛ попытается сесть в автобус или поезд, сколько ещё людей может пострадать?

— Возможно, много. Возможно, все. Если человек подозревается в том, что он враг, и находится за пределами контролируемого человеком города или населённого пункта, этот человек умрёт.

Прежде чем Монтгомери успел возразить, Саймон сказал ему одну вещь, которую не сказал бы никому другому за пределами этой комнаты.

— Лейтенант, терра индигене в дикой стране очень злы. Вы больше не просто беспокойный вид; теперь вы показали, что представляете реальную угрозу для коренных жителей и для всего мира.

— Держать людей взаперти в городах, это не решение, — сказал Монтгомери.

— Нет, — отрезал Саймон. — А вот вымирание — решение проблемы.

Повисла ошеломлённая тишина.

Ему потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки.

— Вы знаете, почему эти коренные жители ждут с принятием этого решения, лейтенант? Потому что мы всё изменили. Потому что офицер МакДональд погиб, пытаясь спасти Ворону. Потому что вы помогли нам. Потому что в этом Дворе, в отличие от любого другого, есть человеческая стая. Потому что Стив Ферриман и жители Грейт Айленда хотят большего партнёрства с терра индигене, — он посмотрел на Бёрка. — Этот Двор. Ваши полицейские. Люди в Причале Паромщика. Мы… это всё, что предотвращает вымирание людей в Таисии. Вы понимаете?

— Да, — сказал Бёрк. — Я понимаю.

— Должно же быть что-то, что большинство из нас может сделать, — голос О'Салливана дрожал. — Губернатор Ханниган готов работать с терра индигене, чтобы построить процветающую жизнь для всех.

— Думаю, мы должны создать какую-то идентификацию для людей, таких как агент О'Салливан, которым нужно путешествовать, чтобы помочь поддерживать мир, — сказал Ставрос. — Я что-нибудь придумаю.

— Удостоверение личности можно подделать, — сказал Влад.

— На данный момент в СОГ всего шесть агентов, — сказал О'Салливан. — Если вы знаете, кто мы, то вы будете знать, если кто-то ещё пытается путешествовать по поддельным документам.

— Тогда это можно сделать.

— Нам нужно о многом подумать и многое обсудить с нашими собственными людьми, — сказал Бёрк. — Если вам не нужно передать что-то ещё, я думаю, нам пора уходить, — он встал, но больше не двинулся с места. — Спасибо за вашу честность.

Саймон тоже встал.

— Отныне выживание человечества в Таисии будет зависеть от честности.

Бёрк вышел из комнаты, за ним последовали О'Салливан и Монтгомери. Прежде чем Монтгомери вышел из комнаты, Ставрос сказал:

— Лейтенант? Теперь ваша Лиззи будет в безопасности.

Монтгомери не ответил. Саймон не был уверен, что он вообще услышал или понял, что означали эти слова Ставроса.

ГЛАВА 56

День Луны, Майус 28

— Свитуотер, — сказала девушка, как только Джексон вошёл в комнату, неся ей еду.

Он поставил тарелку и стакан молока на стол, а затем повернулся к ней.

— А что насчет него?

Она едва могла усидеть на месте от желания узнать, но теперь, когда он был здесь, осмелится ли она спросить?

— Вы его видели.

— Да. Это снаружи.

— Я знаю, что оно снаружи. Всё находится снаружи. Но вы видели это место.

Что-то в этом месте притягивало её, успокаивало, поднимало. Она хотела, нуждалась в подтверждении, что это не выдуманное место, что фотографии не были каким-то трюком, потому что она могла жить в этом месте. По-настоящему жить за пределами четырёх стен комнаты. Он сказал, что она может попросить всё, что захочет, но она не была уверена, что сможет попросить так много.

Она почувствовала, как её мужество иссякает под его взглядом.

Он подошёл к кровати и увидел фотографии, которые она разложила по порядку, чтобы земля текла правильно. Затем он присел на корточки, чтобы ей не пришлось смотреть вверх на него.

— Сладкая кровь, — мягко сказал он. — Мы живём в поселении терра индигене Свитуотер. Это, — он коснулся одной фотографии, затем поднял другую руку и указал на её закрытое окно, — находится снаружи.

Она задрожала.

— Хочешь посмотреть? — спросил Джексон.

Она кивнула.

Он встал, подошёл к двери и открыл её.

— Идём.

Она помедлила в дверях спальни, затем бросилась за ним, едва заметив большую комнату, которая могла бы быть главной гостиной, если бы в ней была хоть какая-то мебель.

Ещё одна дверь. Солнечный свет за пределами открытой площадки с крышей. Крыльцо. Шаги. А потом…

Она стояла на одной из фотографий. Трава, деревья и горы, возвышающиеся как естественный барьер. Отблеск солнечного света на воде. Ей хотелось потрогать всё это, понюхать.

— Этого достаточно, — сказал Джексон.

Она повернулась и посмотрела на него, чувствуя себя раздавленной. Затем она заметила расстояние между ними. Не так далеко, на самом деле, но он всё ещё стоял на нижней ступеньке, и она не помнила, как отдалялась от него.

— Но…

Слабый протест.

— Щенок не уходит далеко от логова во время своей первой вылазки. Ещё многому нужно научиться, поэтому он каждый день исследует немного больше, — когда она не двинулась с места, он добавил: — Сейчас возвращайся обратно

Она повиновалась, потому что не знала, что ещё делать.

— Сядь здесь.

Он указал на верхнюю ступеньку.

Она села, и Джексон сел рядом с ней.

Он позволил ей немного посидеть на ступеньке в солнечном свете. Он почти ничего не сказал. Он не мог назвать ей названия разных деревьев. Волки не заботились о таких вещах, но в деревне Интуитов дальше по дороге был книжный магазин, и, возможно, там были книги, в которых были называния таких вещей, если она хотела узнать о них.

Она хотела учиться.

Решив, что она достаточно позагорала в первый день после выхода из берлоги, он всё же не заставил её вернуться в свою комнату. Она сидела на крыльце, а он принёс ей еду, о которой она забыла. Она наблюдала, как маленький кусочек мира, который она могла видеть, оставался прежним и всё же продолжал меняться, точно так же, как ей приходилось менять положение на крыльце, чтобы оставаться в тени.

Джексон всё время оставался с ней, отгоняя молодых Волков, которые хотели хорошенько её обнюхать и могли случайно поцарапать её кожу когтём, когда они толкали друг друга.

Наконец, устав смотреть, видеть, чувствовать, она согласилась вернуться в свою комнату, особенно когда увидела, как Джексон убрал белую бумагу, которая мешала ей смотреть в окно.

— Завтра ты сможешь увидеть больше, — сказал он, когда она замешкалась в дверях спальни.

— Хоуп³, — сказала она, услышав правду в этом слове.

Он склонил голову набок.

— Что?

Она одарила его ослепительной улыбкой.

— Меня зовут Хоуп.

* * *

Дневник Элейн Борден

«Что такой мужчина, как он, делает с такой, как она?»

«Не знаю, что он в ней нашёл».

Иногда я слышу эти слова, когда мы с Николасом проходим мимо зрителей, которые пришли послушать, как он говорит. Он держит меня под руку, а я стараюсь не слишком показывать, как взволнована тем, что он выбрал меня.

Мне было так стыдно после ухода Монти. Для всех, кто имел значение, я была любовницей полицейского, который убил человека, чтобы спасти Волка. Как я смогу с этим жить? И Лиззи… Ведь другие дети шлёпали её и обзывали обидными словами за что-то, в чём она не была виновата.

Затем в моей жизни появился Николас, человек из богатой, знатной семьи в Кель-Романо. Он ослепил меня, просто желая меня. Он сказал, что с момента нашей встречи знал, что я отличаюсь от любой другой женщины, которую он когда-либо встречал, и что приехать в Толанд и встретиться это судьба.

Я была с ним, когда он произносил свои речи, пропагандируя движение «Намида только для людей». Я была с ним, когда он посещал банкеты, устраиваемые сливками общества Толанда. Он водил меня на вечеринки, на которые даже мама не могла добиться приглашения, и это произвело на неё большое впечатление.

Мама больше не оскорбляет меня на публике, больше не делает вид, когда я навещаю её, что я такой же позор, как что-то вонючее, размазанное по подошве её туфли. Теперь, когда Николас живёт со мной, она даже поощряет моего брата Лео присматривать за Лиззи по вечерам, когда у нас с Николасом какие-то мероприятия.

Я оправдана. Я избавилась от позора моего любовника-полицейского из среднего класса, избавилась от сомнений в том, что меня снова будут приветствовать на том уровне общества, которым пользуется моя семья. То, что я любовница Николаса, поднимает меня на несколько ступеней вверх по социальной лестнице, и теперь именно маме приходится садиться мне на хвост, чтобы посещать самые шикарные вечеринки.

Николас говорит о том, чтобы отвезти меня и Лиззи в Кель-Романо, чтобы остановиться в поместье его семьи. Он хочет, чтобы они встретились со мной, хочет, чтобы они узнали меня. И Лиззи тоже. Он всегда включает Лиззи в наши планы.

Он — лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Он вернулся со встречи, воняя той вонючей шлюхой, которая висела на нём после его последнего выступления. И что он сказал, когда я обвинила его в том, что он спал с ней? «Не будь такой провинциалкой, Элейн. Человек моего происхождения имеет право на развлечения вне домашнего уюта».

Так вот кто я такая? Удобство? Кто-то чтобы трахнуть, если развлечение недоступно?

Неужели это он подарил ей то уродливое кольцо из белого золота с бриллиантами, которым она так сверкала? Может быть, поэтому она бросала на меня хитрые взгляды, потому что Николас не подарил мне ничего с блеском? Боги, он даже не предлагает помочь заплатить за еду, которую он ест, а у этого человека дорогие вкусы. Ничего, кроме самого лучшего для Николаса.

Но мама улыбается мне. Она всё улыбается и улыбается, так рада видеть меня с таким мужчиной, как Николас Скретч. Но её глаза не улыбаются. Они никогда не улыбаются; не так, как они улыбаются, когда она смотрит на Лео.

Я ей не нравлюсь. Она пытается скрыть это, и в течение стольких лет я верила, что причина, по которой я ей не нравилась, заключалась в том, что во мне чего-то не хватало. Я подумала, что если бы я могла быть тем, кем она хочет, делать то, что она хочет, она одобрила бы меня так же, как она одобряет Лео. Но она этого не сделает, потому что я ей не нравлюсь, и она меня не любит. Я не уверена, что она когда-либо меня любила.

Иногда мне кажется, что её грудь сделана изо льда, и ей приходится оставаться эмоционально холодной, чтобы скрыть запах гниющего сердца.

«Что такой мужчина, как он, делает с такой женщиной, как она?»

«Не знаю, что он в ней нашёл».

Когда я начала задавать себе те же самые вопросы?

Я слышала, как Николас говорил по телефону. Я не слышала другой стороны разговора, но того, что он сказал, было достаточно.

Таисия будет испытывать нехватку продовольствия — зерна, муки, я не знаю, чего ещё. Почему? Потому что фермерская ассоциация продаёт свой урожай Николасу, который отправляет его в Кель-Романо, потому что еда равна победе, что бы это ни значило. Но здесь некоторые семьи не смогут позволить себе буханку хлеба, если, конечно, есть на что купить.

Как может не быть чего-то столь же простого, как хлеб?

«Намида только для людей». Думаю, я поняла, какие люди будут на первом месте.

Я всегда хотела любви и одобрения моей матери. Я так и не получила ни того, ни другого, но она позаботилась о том, чтобы держать меня под каблуком достаточно, чтобы я продолжала пытаться получить их. Единственный раз, когда я действовала для себя, единственный выбор, который она не смогла контролировать, был, когда я влюбилась в Монти, и мы съехались вместе. В наказание мать несколько месяцев не разговаривала со мной. Это были самые счастливые месяцы в моей жизни.

Боги! Я нашла мешок с драгоценностями внутри Медведя Бу. Лиззи упомянула, что играла в больницу, а Медведю Бу нужна операция, но Лео отмахнулся, а я слишком много выпила после ссоры с Николасом, который отправил меня домой раньше, потому что, по его словам, я устроила сцену. Но по тому, как эта мерзкая сучка смотрела на меня, когда он провожал меня, я поняла, что он собирался переспать с ней сегодня вечером.

А ещё Лиззи израсходовала весь лейкопластырь на этого проклятого медведя…

Ювелирные изделия. Мне хотелось верить, что это стекло, что-то, что Лиззи где-то подобрала. Мне хотелось верить, что она спрятала их внутри Медведя Бу после того, как Лео рассказал ей историю о том, как он прятал вещи в своих игрушках, когда мы были детьми, чтобы мама не нашла то, что он хотел сохранить в секрете.

Но это уродливое кольцо из белого золота с бриллиантом в мешке.

И я вспомнила, что Лео прятал в моих игрушках вещи, особенно те, которые могли доставить ему серьёзные неприятности, если бы кто-нибудь узнал, что они у него есть.

Он поступил точно также с Лиззи?

Лео и Николас. Воруют ли они во время пожертвований, которые люди делали для движения HТЛ? Они работают вместе, или Николас не знает, что Лео использует его?

Лео использует Николаса? Или Николас использует всех нас?

Я вышвырнула Николаса Скретча на его жалкую задницу. Я собрала его вещи и поставила их перед дверью квартиры. Он слишком хорошо осведомлён о своей репутации, чтобы позволить себе кричать через дверь. Вероятно, поэтому Лео появился немного позже, «чтобы вразумить меня».

Лео потел и пытался осмотреться, явно не показывая этого.

Три догадки, почему он действительно хотел увидеть Лиззи.

Позвонила мать. Мне не следовало отвечать, когда я была так зла и напугана. Она начала нападать на меня со своей холодной критикой, и я набросилась на неё, крича, что знаю всё о закулисных сделках и собираюсь рассказать всему грёбаному миру, что Николас Скретч был лжецом и вором, и я могу это доказать.