Ночью новобрачные спали плохо. Над ними в мезонине играли в карты до утра и шумели. Очевидно, там ссорились, несколько раз роняли стулья, и слышен был звон разбитой посуды. С вечера на улице долго бурлил дядя Наркис, и происходило это около окон спальни. Затем гости начали уезжать. Звенели бубенчики и колокольчики под окнами, ржали лошади, продрогшие на морозе. Кто-то, очевидно из проигравшихся, кричал:

– Это не свадьба, а, с позволения сказать, разбойничий притон! Так только у разбойников грабят! Да-с…

Новобрачные успокоились только под утро и проснулись поздно. Первым проснулся Флегонт, взглянул на часы и увидал, что двенадцатый час. В соседней комнате слышались шаги. Молодая еще спала. Взор Флегонта упал на окованный железом сундук, и у Флегонта мелькнула мысль посмотреть, там ли процентные билеты, про которые Елена Парамоновна вчера говорила, что положила их туда. Он тотчас же стал тихо одеваться, надел туфли, накинул халат и подошел к сундуку, но сундук был заперт. Флегонт тотчас же начал искать ключ, слазил в карман капота Елены Парамоновны, пошарил на туалетном столе, но ключа не было.

«Наверное, он у нее под подушкой», – подумал он и, подойдя к кровати, стал осторожно засовывать руку под подушку Елены Парамоновны, стараясь ее не разбудить, но Елена Парамоновна тотчас же проснулась, открыла глаза и заговорила:

– Боже мой, вы уж встали… А я-то… Что вы там делаете? Что вы там шарите? – спросила она.

– А я, милушка, ключик ищу от сундука. Хочется вынуть наши билеты и записать их номера.

– Оставьте, пожалуйста! – вскрикнула Елена Парамоновна, и лицо ее быстро омрачилось. – Что это, в самом деле, вы ни о чем, кроме денег, ни разговаривать, ни думать не можете! Целы наши деньги, все целы…

Флегонт несколько опешил от такого тона.

– Да я, собственно, чтобы записать номера… – проговорил он. – А то, храни Бог, пропадут или как-нибудь утеряем…

– Все это сделаем, но нельзя же сразу, только глаза продравши… Который час? – спросила молодая и, получив ответ, прибавила: – Ну, вот видите, как мы проспали! Надо пить кофей… Наши старики уже, поди, напились давно. Скажите, чтобы Федосья самовар поставила.

Флегонт пошел к двери, но Елена Парамоновна окликнула его.

– Подойдите-ка, впрочем, сначала ко мне, – сказала она, и, когда он подошел к кровати, она обхватила его за шею и, притянув к себе, прибавила: – Милый! Ведь как я люблю-то вас! А вы… Вы деньги больше любите, чем меня.

– Нам без денег, Лелечка, быть невозможно. Без денег в люди не выйти, – проговорил он. – А в люди не выйти, так уж какая же тут любовь!

Он пошел заказывать самовар, но самовар уже кипел в кухне, и Федосья ждала пробуждения молодых, чтобы подать его. В доме были все на ногах. Повар Барабаев в белой куртке, переднике и берете стряпал у плиты, а гармонист Кузькин помогал ему.

– Обед вам стряпаю на прощанье, – сказал повар Флегонту. – Пообедаем вместе, да мне и товарищу и ко дворам пора. Поедем к себе в Кувалдино. Суп-биск вам делаю, судак с голландским соусом и бефстроганов. Это ли не обед! Графам кушать, а я шестерок буду кормить.

Флегонт поблагодарил за обед. А повар сообщил ему, что вчера семьдесят восемь рублей в стукалку выиграл.

– Да что ты! – удивился Флегонт.

– Всех, всех намазал. Волостного вашего до копеечки, – похвастался повар. – Да больше бы еще выиграл, но Кутейкин псаломщик восемь рублей не отдал. Схватил свои деньги и убежал. Лавочник тоже напился пьян и не рассчитался. Ну да довольно и того, что я взял.

Через четверть часа молодые сидели в чистой божнице за самоваром и пили кофей. Молодая была в белом капоте и кружевной косынке на голове, молодой – в синем драповом халате с желтой шелковой оторочкой. Явились дружки Селедкин и Скобцов и принесли по ситному пирогу вместо хлеба-соли. У Селедкина был пирог с брусникой, а у Скобцова – с творогом.

– Были бы в Москве, так что-нибудь получше бы поднесли, а уж здесь – извините, – сказал Селедкин.

Скобцов отвел Флегонта в сторону и просил опохмелить его.

– Страсть как башка трещит после вчерашнего.

Елена Парамоновна тайком от старика-отца поднесла Скобцову стаканчик коньяку.

Дружек оставили обедать.

После обеда дружки ушли. Уехали и повар с гармонистом, которым Парамон Вавилович дал лошадь и работника.

После обеда Флегонт опять повел речь перед женой о билетах.

– Не отдашь ли мне, милая? Право, у меня деньги целее будут.

Елена Парамоновна встала.

– Вот пристали-то! – воскликнула она. – Где бы миловаться да радоваться, а вы о деньгах…

Молодой не возражал.

Под вечер они были у отца и матери молодого. Там их угощали чаем и поднесли пирог с творогом. Никифор Иванович отвел сына в сторону и спросил про деньги:

– Отдал?

– Нет еще… Да отдаст.

– Ты приступи хорошенько… – посоветовал Флегонту отец.

К ужину молодые были дома. Жизнь в доме Размазовых входила в свою обычную будничную колею. За ужином ели лапшу и принесенные дружками пироги. Старик Размазов, прифрантившийся вчера для свадьбы, опять ходил в валенках и в расстегнутом жилете, под которым виднелась розовая ситцевая рубаха. Поужинав, он отер руки о волосы, икнул и сказал молодым супругам:

– Вот и пиры и балы кончились… Вскочили они мне в копеечку, в такую копеечку, что знает только грудь да подоплека. Да… А вы ничего не чувствуете и даже хорошенько не поблагодарили меня, старика.

Елена Парамоновна тотчас же подошла к отцу и поцеловала его.

– Спасибо, папаша… Я очень и очень чувствую… – сказала она.

Флегонт, вспомнив о недоданных деньгах, медлил, но все-таки и он поцеловал старика.

Старик продолжал:

– Ну а теперь денька два-три погостите, да и поезжайте в Питер. Я не с хлебов гоню, а в самом деле, вам пора о трактире там хлопотать. Дочь и внучка тоже с тобой поедут. Чего их здесь оставлять! Лучше сразу… Да надо и видеть ей самой, какой такой ты трактир открывать будешь, потому трактир должен быть на ее имя.

– Как на ее имя? – удивился Флегонт и даже привскочил на стуле. – Трактир я буду открывать на свое имя, на свое имя права возьму и на свое имя открою.

Старик улыбнулся.

– Если денег хватит, то открывай на свои, – сказал он. – А так как деньги у ней, и я советую ей не отдавать их тебе, чтобы ты был к ней почтителен…

– Этого невозможно, Парамон Вавилыч! – закричал Флегонт и, вскочив со стула, забегал по комнате. – Полторы тысячи отжилили, пятисот рублей не додали, пятьсот взяли зачем-то взаймы, а уж теперь советуете дочери, чтобы она мне не давала денег и на открытие трактира! Из ее рук смотреть? Благодарю покорно. Это решительно невозможно.

Елена Парамоновна подмигивала мужу, чтобы тот успокоился, но тот продолжал бегать и кричать:

– Невозможно, невозможно!

Старик смеялся дребезжащим смехом и говорил:

– А вот посмотрим. Дура будет, если меня не послушает. А уж отдавши деньги, опять придет сюда ко мне – не пущу.