Церемония переодевания новобрачной была не многосложна. Молодые бабенки – лавочница и старостиха – взяли Елену Парамоновну под руки и повели в спальню, оставив Флегонта дожидаться у дверей в сообществе мужчин. За новобрачной последовали в спальню и старые женщины. Там с новобрачной сняли вуаль, подвенечное платье, сапоги и облекли ее в белый фланелевый капот с розовой отделкой, а на голову недели красный фуляровый платок. Затем выпили по рюмке лиссабонского вина и стали звать новобрачного.

Флегонт вошел в спальню в сообществе дружек, гармониста, своего отца и Парамона Вавиловича. Скобцов, совсем уж пьяный, схватил находившийся в спальне медный таз от рукомойника и для чего-то начал бить в него, но Парамону Вавиловичу это очень не понравилось, и он выгнал Скобцова из спальни. Флегонту также велели снять фрак и надеть халат, что он и исполнил, полюбовавшись на себя и на желтые отвороты халата в туалетное зеркало. На столе, кроме вина, стояли сласти и графин с оршадом, приготовленным поваром. Выпили еще по рюмке лиссабонского, и мужчины и женщины стали удаляться из спальной, оставляя новобрачных одних. Лавочница и старостиха лукаво подмигивали Елене Парамоновне. Пожилые женщины крестились на иконы и говорили:

– Ну, дай Бог в час добрый.

Просвирня, изрядно клюкнувшая, обняла Флегонта и просила, чтобы он ее «посеребрил».

– Я постельная сваха здесь. Я и одеяло вам стегала, и капот невесте шила, в бане ее парила, а от тебя никакой халтуры не видела.

– Следует, следует… – заговорили женщины.

Флегонт принужден был дать рубль. Затем все удалились из спальни.

Флегонт и Елена Парамоновна сидели в креслах около стола со сластями, один – по одну сторону, другая – по другую.

– Как я рада, голубчик, что наконец все это кончилось, – проговорила Елена Парамоновна, бросая томный взгляд на новобрачного, и облизнула губы.

Флегонт промолчал. Он налил стакан оршаду и жадно выпил его залпом.

– А ведь свадьба вышла ничего. Даже очень и очень парадная, – продолжала Елена Парамоновна. – Хоть бы и не нам, так и то впору.

– Свадьба-то нарядная, да насчет денежного-то приданого в умалении, – отвечал Флегонт.

– Голубчик, мы все, все получим, – успокаивала его новобрачная. – Пятьсот он отдаст.

– Да ведь уж треть из посуленного утянута, так что ж из этого, что он пятьсот отдаст! Да и пятисот не отдаст.

Новобрачная подсела к Флегонту и нежно посмотрела ему в глаза.

– Послушайте, душечка… Не будем сегодня говорить об этом… Сегодня такой день… Такой день… Отложим до завтра… Вас это так тревожит… А зачем тревога? Бросьте… Я вас так люблю, так обожаю…

Елена Парамоновна взяла Флегонта за руку. Но тут Флегонт вздрогнул.

«Боже мой! Моя хорьковая шуба в прихожей осталась, – мелькнуло у него в голове. – Не вздумал бы Парамон Вавилыч опять ее себе присвоить… Надо ее сюда принести».

Он быстро вскочил с кресла и бросился к двери.

– Куда вы?! Куда вы? – кричала ему новобрачная, но он скрылся за дверью.

В прихожей Флегонт наткнулся на бурную сцену. Дядя Наркис, опять появившийся, лез из кухни в комнаты, но его, по приказанию старика Размазова, не впускали. Селедкин и гармонист загораживали ему дорогу, а дядя Наркис кричал:

– Меня не впускать? Дядю родного не впускать? Нет, уж это вы врете, сударики! Я дядя… Я распро… я распроединственный дядя, и нет у него другого дяди в деревне! Да… Племяш! Что же это значит? – воскликнул он, увидав Флегонта.

– Уходите, дяденька… Уходите… – отвечал тот. – Пир кончился, и мы уж ложимся спать. Видите, я даже в халате. Уходите.

– Мне уходить? Ха-ха-ха. Ан не уйду… – захохотал дядя Наркис.

– Наркис Иваныч, уходите. Вас честью просят, – упрашивал его Селедкин, привыкший выводить в Москве из трактира пьяных посетителей. – Уходите. Здесь люди тихие, солидные, обстоятельные.

– А я не обстоятельный? – подбоченился дядя Наркис. – Что я, не мироед, так и не обстоятельный? Любопытно! Что здесь мироед живет, так я не обстоятельный?

– Ты хуже… Ты снохач! – закричал ему из прихожей вышедший из терпения Размазов.

– Я снохач?! – закричал дядя Наркис. – Я снохач? А чем ты это докажешь? Докажи!

– Нечего и доказывать, коли вся деревня знает, – отвечал Размазов.

– Деревня знает? Деревня? Так вот тебе, мироеду! – Дядя Наркис схватил со стола две тарелки и бросил их на пол.

Тут подоспел повар Барабаев на подмогу, и дядю Наркиса вытащили из кухни на двор.

– Вот твоя роденька… Полюбуйся… – указывал Флегонту рассерженный Размазов.

Флегонт не отвечал и искал в прихожей свою шубу, но не находил.

– Где моя шуба? Где моя хорьковая шуба? – спрашивал он, ни к кому особенно не обращаясь.

– Все наши шубы в чулане. В чулан их спрятали, чтобы не смешать с чужими, – отвечал старик Размазов.

– Нельзя ли, папашенька, сейчас мне ее получить? Она должна быть в спальне, а не в чулане. Елены Парамоновны шуба в спальне, и моя должна быть в спальне, – говорил Флегонт.

– Да не пропадет твоя шуба до завтра.

– Знаю-с… Но все-таки прикажите выдать сейчас… – стоял на своем Флегонт. – А то на манер процентных билетов может выйти категория.

Про билеты Размазов пропустил мимо ушей, но шубу приказал выдать. Работница Федосья сбегала в чулан и принесла шубу. Флегонт накинул ее на халат и отправился в спальную.

В спальной он застал Елену Парамоновну сидящей в углу и утиравшей мокрые глаза батистовым платком.

– Жену родную, жену на шубу в первый день свадьбы променяли, – слезливо говорила она. – Стало быть, вам шуба милее жены. Где же тут любовь, спрашивается?

– Простите, ангел небесный Елена Парамоновна, но любовь любовью, а шуба шубой. Вот теперь я принес ее и спокоен, – отвечал Флегонт, вешая шубу. – Ведь если бы примеров не было, то дело другое. А то примеры… Ведь вот деньги-то вам уж были выданы, а потом он пятьсот рублей взял обратно. Так и с шубой-с. Ну, полноте, душечка, не плачьте… Я вас очень люблю, но ведь каждому своя слеза солона, – утешал Флегонт Елену Парамоновну, видя, что она продолжает слезиться, и подсел к ней.

Она тотчас же утерла слезы, улыбнулась и положила ему голову на плечо.

В голове Флегонта бродили мысли о билетах, спрятанных у Елены Парамоновны. Он хотел просить, чтобы она сейчас передала их ему, но ввиду ее недавних слез отложил это намерение до завтра.

«Ведь уж теперь ночь… Ведь уж теперь она при мне… Теперь старик отец не может отнять у ней эти билеты», – утешал он себя, но все-таки спросил:

– А билеты у вас?

– У меня, у меня. Куда же они денутся! – отвечала новобрачная.

– А где они? Все еще на груди?

– Когда снимала корсет, то в сундук положила. А ключ – вот он… Ключ в кармане. Я берегу.

– Умница… – похвалил Елену Парамоновну Флегонт и нежно обнял ее.