Ложась спать, Флегонт опять приступил к жене с просьбой об отдаче ему денег. Начал он ласково, подсев к Елене Парамоновне в то время, когда она, сидя перед туалетным зеркалом, расчесывала себе на ночь косу. Он обнял ее и сказал:

– Конечно, друг мой Леленька, муж да жена – одна сатана, и у кого бы деньги ни хранились, все равно, но…

– Опять об деньгах! – воскликнула она и отшатнулась от мужа, прибавив: – Да будет ли этому конец!

– Конец, ангел мой, тогда, когда я получу их. Ведь у меня они будут целее.

– У меня тоже будут целы. И не понимаю, чего вы хлопочете! Вам ведь больше тысячи рублей на руки дано – с вас и довольно. А эти пусть пока останутся у меня.

– Как? И ты на стороне папаши? А давеча мигала мне… – удивился Флегонт.

– Мало ли что мигала! А теперь передумала. И в самом деле, встанешь на сторону папаши. Он правду говорит. Вы теперь только и говорите о деньгах, стало быть, вы деньги больше любите, чем меня. И я теперь вижу, что если вам деньги отдать, то вы на меня потом и не взглянете.

– Не может этого быть! – воскликнул Флегонт. – Напротив, когда я увижу доверие…

– Прежде заслужите его, доверие-то это самое… Я шла замуж из-за любви, а теперь только и слышу: деньги, деньги и деньги…

– Милая моя, хорошая… Лелечка, яхонтовая, да ведь деньги нужны на открытие трактира.

– Когда трактир будем открывать, тогда и деньги отдам. А теперь оставьте меня и не смейте мне больше и говорить о деньгах!

Она отстранила его от себя рукой.

– Да ведь я ласково и с любовью, – продолжал Флегонт.

– Вы и ласковые-то слова потому только говорите, что денег просите. Нет, так прочнее будет, пока деньги у меня.

Флегонт выпрямился и спросил:

– Что же это, отказ?

– Пока отказ, – отвечала Елена Парамоновна. – Но в Петербурге на открытие трактира дам.

– Вот они, клятвы-то ваши!

– Никаких я вам клятв не давала. Я обещала вам их отдать, это точно, но теперь передумала. И кто угодно передумает, если вы с одного: деньги, деньги, деньги…

Флегонт прошелся по спальне. Он волновался.

– Тогда надо скорее ехать в Петербург, – проговорил он. – Здесь проедаться нечего.

– И чем скорее, тем лучше, – поддакнула Елена Парамоновна. – Я не затем вышла замуж, чтоб по-прежнему сидеть в захолустье.

– Тогда завтра будем собираться, а послезавтра и в путь.

– И прекрасно. Надо хоть свету-то посмотреть, как это молодые делают. В театр сходить, на Крестовский прокатиться. Авось хоть при этом-то вы хоть немножко о деньгах позабудете.

– Никогда я о деньгах не забуду, потому что у меня один засад в голове, как в люди выйти. Без трактира в люди не выйдешь, а на трактир деньги нужны.

– Будем трактир открывать, будем и веселиться.

– Но с папеньки вашего нехватающую тысячу когда же? – снова начал Флегонт.

– Опять о деньгах? Нет, это уж совсем несносно! Вы мою душу извели. Слышите – извели.

Елена Парамоновна рассердилась, сбросила с себя юбки и легла в постель.

Флегонт досадливо почесал затылок. Ему пришлось покориться.

– Ах, женщины, женщины! – произнес он с протяжным вздохом. – Не имеют они понятия к собственной жизни!

– Хороши и мужчины… – откликнулась с кровати Елена Парамоновна.

Флегонт тоже стал ложиться в постель. Но из головы его не выходил трактир.

«Ничего не сказала, на чье имя будет открыт трактир, – думал он. – На ее имя или на мое. Да это же и безобразие, если на ее имя. Ведь ей тогда придется записаться в купчихи. Она запишется в купчихи, а я-то тогда кто же буду? Неужто же по-прежнему крестьянин? Нет, она это понимает», – решил он и, приласкавшись к жене, спросил:

– Может быть, ваши понятия к жизни и такие будут, что вы и трактир на свое имя откроете, как советует вам ваш папаша? Так ведь это, Лелечка, ангел Божий, курам на смех…

– Ну, это еще видно будет, – уклончиво отвечала жена. – Как себя вы поведете. Будете почтительны, будете побольше любить меня, поменьше толковать о деньгах…

– Душечка моя! Да как же мне не любить-то, если я через тебя в люди выйду! – воскликнул Флегонт и обнял супругу.

Он чувствовал, что находится весь в ее власти.

Утром супруги объявили Парамону Вавиловичу, что завтра уезжают в Петербург.

– И самое настоящее дело, – сказал им старик.

– Ну уж… Что уж… Да как же сразу-то?.. Уж не передохнувши-то… – начала было старуха Размазова.

– Брось… – перебил ее старик. – Чего кудахтаешь! Не передохнувши… Чего тут передыхать! С чего? Не дрова возили, а свадьбу пировали. Сбирайтесь и поезжайте с Богом. Я дам лошадей под подводы. У муженька своя лошаденка есть. Приедете в Питер, остановитесь у сына Ананья. А потом и подыскивайте себе квартиру. Квартиру подыщете, переедете – насчет трактира трафьте. А для трактира я вас Николой благословлю и лампадку дам. За буфетом повесите и будете меня, старика, помнить. Поезжайте, поезжайте, и скорей за дело… Очень рад.

Флегонт ждал, что старик скажет что-нибудь насчет недоданной тысячи рублей, но тот не проронил ни слова, а самому упомянуть о них Флегонт боялся жены. Старик Размазов, очевидно, оценил это и захотел чем-нибудь отблагодарить зятя. Он отворил стеклянную горку с серебром, вынул оттуда серебряную вызолоченную ложку и проговорил:

– На вот, я тебе хозяйскую ложку подарю. Возьми и не жалуйся, что у тебя тесть скуп.

Флегонт принужден был благодарить, но при этом подумал: «Это за недоданную-то тысячу рублей. Ловко».

На следующий день супруги Подпругины уезжали. Старуха Размазова приготовила им на дорогу целый короб пирогов и вареную курицу. Мать Флегонта, в свою очередь, наварила сыну крутых яиц. Старик Размазов посылал с ними сыну Ананью пару битых поросят в подарок. Старуха посылала горшок меду.

– Поросятами-то и подмажете его. Все-таки не с пустыми руками, – сказал Размазов.

Впереди супругов отправились на станцию железной дороги две подводы с их скарбом. Под них самих была приготовлена пара лошадей. Размазов хвастался:

– На двух подводах добро увезли. Это ли не приданое!

Перед отправлением в путь все присели, затем помолились, и молодые супруги стали выходить на крыльцо. Флегонт все ждал, что старик что-нибудь упомянет о недоданных деньгах, но тот молчал. Наконец Флегонт начал сам:

– А как же, Парамон Вавилыч, насчет тысячи рублей?

– Насчет какой тысячи?

– А вот что пятьсот недодали да пятьсот взяли взаймы.

Размазов махнул рукой и сказал:

– На том свете горячими угольями рассчитаемся.

Проводить супругов вышла почти вся деревня и столпилась около дома Размазовых.

Старуха Размазова и мать Флегонта, стоя на подъезде, плакали, когда супруги усаживались в сани.

– Ну, в час добрый. С Богом! – проговорил отец Флегонта и тоже отер слезу.

Лошади тронулись.