Наконец комната была очищена от столов и выметена. Заиграл гармонист и стал вызывать на танцы. Столы для игры в карты были поставлены в мезонине, а потому желавшие играть в карты направились наверх, и в нижнем этаже сделалось просторнее.

Станового Размазов усадил играть в стукалку с лесопромышленником Вертуновым, с содержателем постоялого двора Худоплясовым, зятем своим прасолом Утюжковым и волостным старшиной. Играть сели в стукалку. Сам же Размазов ушел вниз занимать почетного гостя отца Иону, так как тот в карты не играл. Образовался второй стол в стукалку: деревенский староста, лавочник, дьякон, учитель и волостной писарь. Усевшись за карты, они тотчас же потребовали у дружек водки и закуски, что им и поставили на отдельный столик.

Внизу гармонист сыграл всю французскую кадриль, а желающих танцевать все еще не оказывалось. Около десяти девушек, в том числе и Таня, стояли в дверях и только слушали молча музыку. Причина – полное отсутствие кавалеров. Главный заводила танцев, как называл Селедкина старик Размазов, хлопотал насчет угощения. Сначала ему пришлось удовлетворить желания игроков насчет закуски, а затем он принес и поставил на стол угощение для девушек – громадный поднос с яблоками, мармеладом, карамелью и орехами. Повар мог бы быть также танцором, но он занялся в кухне мороженым, делая из него порции. Скобцов был изрядно пьян и только топтался около Селедкина, не будучи уже в состоянии ему помогать, да он и не был танцором. Под музыку прохаживались из угла в угол только отец Иона, держа правую руку на желудке, да рядом с ним старик Размазов, причем отец Иона улыбался и говорил сидевшим у стен на стульях лавочнице, старостихе и другим молодым бабенкам:

– Беритесь-ка за руки, да за нами попарно… Променаж после ужина для моциона отлично… Для здоровья хорошо…

Но примеру его никто не следовал.

Наконец новобрачная потянула за собой Флегонта, и образовались две пары, снующие по комнате. Флегонт двигался вяло и, пройдя раза три по комнате, шепнул новобрачной:

– Не отдадите ли мне билеты-то сейчас? А то мало ли что может случиться…

– Ну вот… что же может случиться! А я вам потом…

Флегонт тяжело вздохнул.

Понесли мороженое, наложенное на чайные блюдца. Внес поднос опять-таки Селедкин. Девушки накинулись на поднос, как воробьи на выброшенную горсть овса, быстро расхватали блюдечки и стали жадно есть незнакомую им еду. Добрались до мороженого тетка Фекла с невесткой и разочаровались в мороженом.

– Мерзлые сливки с сахаром, а я думала, и не ведь что… – говорила тетка Фекла.

– Да… Только пахнет чем-то хорошо… – согласилась с ней невестка и прибавила: – По мне, Фекла Сергевна, вяземские пряники куда лучше.

Повар Барабаев освободился от работы, вышел из кухни с графином оршада и двумя стаканами, поставил их на стол и сказал отцу Ионе:

– Оршадцу не желаете ли, батюшка, для прохлаждения?

К Барабаеву подскочила новобрачная.

– Послушайте, Тихон Алексеич, вы умеете танцевать кадриль? – спросила она его.

– А то как же-с… Обязательно… Мы в Москве очень часто…

– Так приглашайте даму и будьте нашим визави… А то свадьба, а танцы никак наладиться не могут. Берите вон нашу лавочницу. Она бабенка молодая и веселая…

– Можно-с… Только кто же командовать будет в танцах? – задал вопрос повар.

– Без команды. Какая тут команда!

Повар подошел к лавочнице. Та тотчас же отвечала ему:

– С удовольствием… Очень уж вы хорошо мороженое приготовляете. Прямо надо сказать: на отличку… И как оно хорошо прохлаждает!

Освободился и Селедкин, пригласил на кадриль Таню, но ему не было визави. Он обратился к молодому псаломщику Иерихонскому. Тот кивнул на отца Иону и сказал:

– Пусть уйдет домой, а при нем мне нельзя. Танцевать я умею, хоть в семинарии нас и не обучали. Но при нем я не могу.

Против Селедкина встали две девушки. Гармонист заиграл. Начали танцевать. Повар перед каждой фигурой ударял в ладоши, вертел лавочницу по лишнему разу против положения, но кадриль все-таки не имела оживления. Флегонт еле двигался.

– Что с вами? Вы словно в воду опущенный… – говорила ему новобрачная.

– Ах, Елена Парамоновна! – вздохнул он. – Большой засад у меня в голове насчет трактира… На такие деньги, что при нас, открыть трудно.

– Откроем. Не дуйтесь как мышь на крупу. Мне братья мои в Петербурге помогут.

За этой кадрилью шла вторая кадриль, но ее танцевали уж только одни девушки. Повар пошел играть наверх в стукалку. Затем Селедкин, по просьбе старика Размазова, сделал «дробь» и сплясал вприсядку. На том танцы и покончились.

Начали подавать чай. Его разносил на подносе в стаканах и чашках Скобцов. Печеньем обносила просвирня Манефа Захаровна. Отец Иона, напившись чаю, стал зевать и наконец объявил Размазову, что едет домой. Размазов не удерживал. Он и сам устал.

– Мать… Собирайся, – обратился отец Иона к жене. – Собирайся домой. Всякого угощения отведали, и уж больше нам нечего делать. Ко дворам пора.

Попадья, давно уже клевавшая носом в дремоте, была очень рада ехать, быстро поднялась и стала одеваться.

Уезжая, она, впрочем, говорила провожавшим ее и мужа хозяевам:

– Дайте что-нибудь ребятишкам… А то приедем домой, встретят дети, а мы с пустыми руками.

– Селедкин! Набери матушке-попадье гостинцев для детей! – приказал Размазов дружке. – Мармаладцу, орешков, пряничков… Ты в тюричек… Там тюричков много…

– Да вот мой платок… В платке-то будет поукладистее… – говорила попадья и подала Селедкину платок.

Тотчас после священника стал уезжать и становой. Он уезжал недовольный, ибо проигрался.

– Нет, это какие игроки! Это жмохи… Прямо с подсидкой играют… – рассказывал он Размазову, надевая на себя шубу. – Водоплясов, или Худоплясов, – этот еще туда-сюда, но волостной только туза и ждет. Прямо наверняка… Ему честь начальство делает, что играет с ним, а он подсиживать вздумал начальство. Ну да ладно!

У крыльца потрясали бубенчиками лошади. Становой хотел уже выходить на крыльцо, повернулся к Размазову. Наклонившись к нему, он шепнул:

– А повар твой – так просто шулер. Я принял его в стол шестым и думал, что он, как свежий человек, перебьет карту. Ну, он и перебил ее, но только себе. Туз, король и дама – это у него поминутно. И заметьте – все в его сдачу… Он минут в десять рублей пятнадцать с меня взял. Прямо шильнически взял. Шулер… Прощайте!..

Становой уехал.

По отъезде отца Ионы с женой и станового свадебный пир мог считаться уж оконченным. Тетка Фекла с невесткой, осведомившись, что больше уж никакого угощения не будет, ушли домой. Убежала и Таня с девушками, не находившими больше, что делать на свадьбе. Мужчины все перекочевали в мезонин, куда все еще Селедкин носил водку и пиво. Сидевшие внизу лавочница и старостиха зевали.

– Переодеть бы нам новобрачную в капот, да и ко дворам… – говорила старостиха старухе Размазовой. – Наших муженьков ведь не дождешься… Их разве к свету вы вышибете из дома.

– Да уж… Чего уж… Что уж… – заговорила Размазова. – Раздевайте, бабочки… Пора уж… А то брожу я, а уж ноженьки мои… Я женщина сырая, бабочки.

– Время, время… – поддакнула мать Флегонта. – Чего ждать? Нам пора на покой, да и им тоже… Поди, ждут не дождутся.

Новобрачных повели в опочивальню.