Свадебный стол близился к концу. От громадного судака остался только один остов, от окорока ветчины и ноги телятины – одни мостолыги. С рыбного блюда Селедкин снял весь гарнир на тарелку и снес в кухню для угощения девушкам, помогавшим шить для невесты, так как за большими столами им места не было. Туда же были переправлены куриные спины и блюдо с остатками колбасы. Девушки довольны были и этим, но ждали мороженого, как не виданной ими еды, о которой они слышали очень много хорошего.

– Дружки, жениховские дружки, – обращалась одна из них, которая была побойчее, к Селедкину и Скобцову. – Уж чего другого нам не надо, а мороженым-то нас не обидьте. Очень хочется попробовать, какое это такое мороженое бывает.

– Будет, будет… Всем будет… У повара три формы… про всех хватит. Им ведь нажираться до отвалу нельзя, – отвечал Селедкин. – Всем хватит. Его мы решили подать гостям после обеда, перед чаем.

Кое-кто из гостей начал уж вставать из-за стола. Очень пьяных не было. Были пошатывающиеся на ногах, говорящие заплетающимся языком, но совсем пьян никто не был. Одни гости, которые были почище, церемонились перед стариком Размазовым, а другие – просто боялись. Бабы, как тетка Фекла, невестка дяди Наркиса Анна, невестка Феклы Дарья, так даже как-то приседали от подавлявшей их роскоши пира и говорили шепотом. Да и сама мать Флегонта сидела рядом с сыном ни жива ни мертва и, заикаясь, бормотала ему тихо:

– Голубчик мой, не знаю я, уж так ли я ем-то? С того ли конца?

Дядя Наркис к концу стола куда-то скрылся. Очевидно, он где-нибудь заснул.

Повар Барабаев, сидя рядом со стариком становым, окончательно обворожил его своей галантностью. Он подливал ему вина в рюмку, рассказывал, какое вино после какого блюда надо пить, что за рыба тюрьбо и соль, какие такие раки – креветки, отчего они лучше речных раков, какая разница между мороженым и пломбиром. Становой, знавший почти всю деревенскую «аристократию» в своем стане, дивился, откуда такой гость взялся у Размазова, и, улучив минуту, когда Барабаев заговорил с другим соседом, спросил про него у Размазова:

– Питерский, что ли, сосед-то мой, с которым я рядом сижу?

– Московский, из Москвы он, – отвечал Размазов. – Большое жалованье, говорят, там получает.

– Приятный человек, деликатный, – похвалил становой. – Ведь и московские тоже всякие есть. А этот сейчас видать, что в хорошем кругу бывал. Он по какой части? Конторщик, что ли?

– Нет, что вы! Повар.

– Как? – переспросил становой и прислонил к уху ладонь руки, чтоб лучше слышать.

– Повар, – повторил Размазов. – Я ведь говорил вам, Моисей Ильич, что хорошего стряпуна в Кувалдино нашел. Вот он-то и стряпал все сегодня.

Станового даже всего как-то передернуло от такого известия.

– Повар? – удивился он, подняв мохнатые брови, и тотчас же снова опустил их, нахмурившись, и прибавил: – Как же, почтеннейший, вы меня не предупредили, что он повар! А я-то с ним запанибрата… пью его здоровье, чуть не обнимаюсь с ним. Эх!

Становой потрясал головой и сердился.

В это время все начали вставать из-за столов и благодарили хозяев за угощение. Поднялся и старик становой, обернувшись к повару Барабаеву спиной, но тот забежал перед ним, протянул руку и произнес:

– За приятную компанию, ваше высокоблагородие. Очень рад, что пришлось встретиться и провести приятно время.

Лицо станового преобразилось. Он гордо поднял голову и соображал, подать Барабаеву руку или не подать, и, так как тот держал свою руку на весу, подал ему сухо два пальца.

Поблагодарив хозяев за хлеб, за соль, а также новобрачных, становой все еще не мог успокоиться, что он столь долгое время любезничал за столом с поваром, и, отойдя в сторону, бормотал себе под нос:

– Повар… Нашел с кем посадить хозяин почетного гостя! С поваром… Надворного советника и кавалера с поваром! Старый дурак… Говорят, полированный старик, тысячник… Нет, уж как ты тут ни полируй, какие тысячи ни давай, а если ты деревня, то деревня и останешься.

Дружки жениха и гармонист убирали со столов посуду, стараясь освободить комнату от столов. Им помогала просвирня Манефа Захаровна. Работница Федосья явилась со щеткой и начала подметать пол. Пробок валялось на полу множество. Тетка новобрачного Фекла Сергеевна соблазнилась пробками и тотчас же начала при всех подбирать их и прятать в карман. К ней подбежал Флегонт и шепнул:

– Тетенька, чего вы? Не конфузьте себя… Бросьте… Эка невидаль – пробки!

– А что ж такое? – пробормотала тетка, покраснев. – Работница зря их выметает, а нам по хозяйству… Ну да я оставлю…

И она выбросила две-три пробки из кармана.

Гости жались к стене, ожидая, пока приберут комнату, набились в спальню с лежанкой, толпились в каморке старика Размазова, которую тот называл своей конторкой и где действительно стояли, кроме клеенчатого дивана, высокая ясневая конторка, высокий табурет и над маленьким столиком с гирями и разновесом висели медные весы. В спальню новобрачных гостей не пускали. Спальня была заперта на ключ, и этот ключ лежал у старика Размазова в кармане. Гости не знали, за что приняться, но юркий деревенский староста Герасим Савельев бегал уж с колодой карт в руке и собирал желающих сесть играть в стукалку. Подошел он и к становому и заискивающе спросил:

– Не прикажете ли, ваше высокоблагородие, по маленькой?

Становой, знавший старосту и считавший его за своего подчиненного, строго сказал ему:

– Прежде всего ты мне скажи, мой милейший, с кем я сяду, – вот что. Тогда и я…

– Да вот купец Вертунов хотел… потом Утюжков, Пимен Иваныч…

– Кто этот Утюжков? Я должен знать.

– Прасол-с из Покровского… За ними сестра Парамона Вавилыча.

– Ну ладно. А еще кто?

– Да вот мелочной лавочник наш… Я, если позволите…

– Ты-ы? – протянул становой.

Но тут подошел старик Размазов и сказал становому:

– В картишки поиграть хотите? Погодите. Я усажу вас.

– Только, пожалуйста, без старосты и повара… – шепнул ему становой.

Елена Парамоновна висла на руке у Флегонта и говорила ему:

– Вы хотели мингальские огни пущать. Ежели пущать, то вот теперь в самый раз будет.

Флегонт был мрачен и отвечал:

– Ну их, мингальские огни… Не до мингальских огней мне теперь.

– А что такое? Что такое? – быстро спросила новобрачная.

– Да как же… Еще на пятьсот рублей убытков… Сами же мне сказали под венцом, что Парамон Вавилыч взял у вас пятьсот рублей.

– Бросьте. Стоит ли так беспокоиться из-за этого. Пятьсот рублей вы получите.

– Не вам бы говорить, да не мне бы слушать. Что с воза упало, то пропало, – отвечал Флегонт. – У меня теперь, Елена Парамоновна, все воображение перепуталось.

– Если вы так опасаетесь, то завтра с него вексель можно взять.

– Довольно-с… Насчет векселя слышали уж… Помните, как мне ваш папаша насчет векселя загнул, когда первые пятьсот рублей недодал? «С тестя родного, – говорит, – да вексель. Да ты белены объелся, что ли!»

– Ну, это он так… – оправдывала отца новобрачная. – Просто он в сердцах на что-нибудь был. А он отдаст деньги. Вы в этом не сомневайтесь. Ну, пустите же мингальские огни, Флегонт Никифорыч.

– Хорошо, я дам Селедкину три палки огня, пусть он его зажжет.

Вскоре улица перед домом Размазова осветилась красным бенгальским огнем. Некоторые гости выбежали на улицу. Красный свет проникал и в окна. Слышно было, как на улице ребятишки кричали «ура!».

Елена Парамоновна, держа Флегонта под руку, смотрела в окно и восторженно говорила:

– Ужасти, как хорошо! Светло, как днем. Как это вы хорошо придумали, что купили для свадьбы мингальских огней.