Когда Флегонт со своими дружками садился в сани у ворот, вокруг саней стояла целая толпа баб и ребятишек. Дружка Селедкин нес целую пачку красных ситцевых платков для раздачи возницам, которые привезут в церковь гостей. Он тотчас вынул из пачки первый платок и, развернув его, засунул за пазуху сидевшего на облучке гармониста Кузькина с таким расчетом, чтобы конец платка развевался в воздухе.

Флегонт, выходя из ворот и видя толпу любопытных, тотчас же распахнул свою шубу, подаренную ему Размазовым, и показал хорьковый мех и свой фрачный костюм. В толпе, стоявшей около саней, были и два старика. Они тотчас же заговорили:

– Спесив женишок, не позвал на свадьбу соседей.

– Всем, всем будет угощение в сборной избе. Туда ведро вина будет послано, – отвечал Флегонт. – А звать всех к Парамону Вавилычу, сами знаете, и местоположения не хватит.

Какая-то баба крикнула:

– И то правда! Нешто он теперь свой? Он весь продался старику Размазову. У него теперь и умственности-то своей нет.

На этот выкрик Флегонт не счел нужным отвечать и сел в сани. По правую руку от него поместился Селедкин, на облучке, рядом с возницей, Скобцов, и тройка, управляемая гармонистом Кузькиным, помчалась по деревне. Поравнявшись с домом Размазова, ехавшие увидели, что у ворот дома Размазова стояли запряженные тройкой сани для невесты и парные в одиночку сани для поезжан. Сани невесты были покрыты пестрым ковром, и лошади так же, как и лошади жениха, пестрели от кусочков цветных лоскутков, вплетенных и в гривы, и в хвосты, и в сбрую. У коренника под дугой звенел колокольчик.

– Тронулись? В час добрый! – кричали им возчики, снимая шапки.

Сани жениха пронеслись мимо и въехали за околицу. По дороге шли пустыри. Хорошо выкормленные для сегодня кони мчались.

– Храни Бог, заяц не попался бы по дороге, – сказал седокам гармонист, помахивая кнутом.

– А что? – спросил Флегонт.

– Да хорошо, коли он попадется и не перебежит дорогу, а перебежит дорогу – чистая беда. Ни в чем удачи не будет.

– Ну, ты ври там! Верь бабьим сказкам.

– Нет, это не сказки. У нас, когда я солдатом служил, если на маневрах зайцы попадались, то и тут – либо колесо у лафета, либо что другое…

Прошло минут пять. Сидевший рядом с Флегонтом Селедкин крикнул:

– Заяц!..

– Где, где? – встрепенулись все.

– А вон он, – указал в сторону Селедкин.

Действительно, вправо от них, на расстоянии полусотни шагов, прыгал заяц, которого с трудом можно было отличить от белого снега.

– Погоняй лошадей, погоняй… А то как бы он и в самом деле… – торопил Флегонт гармониста, а сам тревожно думал: «Уж не отнял ли грехом Парамон Вавилыч билеты у дочери? Упаси Бог!..»

– Увидал нас, так уж к нам не вернется. Заяц – трус, – отвечал гармонист.

До церкви езды было всего минут двадцать. Когда вдали показались зеленые главы ее, начало уже смеркаться. На белый снег наседал какой-то дымчатый флер. Все серело. Показались овины, ветряные мельницы и, наконец, кладбище с крестами, за которым уж высилась церковь.

Жених, очевидно, приехал рано. Иллюминация около церкви не была еще зажжена, и, только когда сани подкатили к самой паперти, вспыхнули две первые плошки, политые керосином.

На паперти толпились бабы и ребятишки. Флегонт и перед ними распахнул свою шубу и показал хорьковый мех и фрачную пару, входя в церковь. Церковь была освещена вовсю. Горело все, что только можно было зажечь. Жениха встретило концертом трио из учителя, дьякона и псаломщика, но на клиросе пение выходило как-то неэффектно. Отец Иона еще не облачался для венчания. Он был в нарядной фиолетовой шелковой рясе и считал за свечной выручкой медные деньги, ставя их стопочками.

– Расписаться надо, расписаться, – говорил он, здороваясь с женихом. – Пусть и дружки распишутся: «По жениху ручаюсь». А что невеста? Скоро уже? – спросил он.

– Когда мы проезжали мимо, лошади были уже выехавши за ворота.

– Ну-у-у? Стало быть, мне надо торопиться облачаться, – заторопился он, складывая стопочки медных денег в мешок. – Каково храм-то осветили?

– Да уж чего лучше… – отвечал Флегонт, а сам думал: «Что тогда делать, если старик Размазов отнял билеты у Елены Парамоновны?»

– Торопитесь, торопитесь, господа, расписываться, – говорил священник. – Мне надо спешить. Пора облачаться. Вот книга… Ну, Флегонт Никифорыч… Тебе первому. «Крестьянин такой губернии, такого-то уезда, такой-то волости»…

Флегонт медлил. Он то бледнел, то краснел.

«Ведь уж если я распишусь, а старик отнял билеты, тогда все равно конец… Тогда все равно податься будет некуда…» – мелькнуло у него в голове.

– Что ж ты стал? Поспешай, дружок… – совал ему отец Иона перо в руку.

«Ну, будь что будет… Все-таки тысячу триста и шубу я от него взял…» – решил Флегонт, взял перо и стал расписываться.

Священник, обратясь к дружкам, толковал:

– А вы после него пишите: «По жениху ручаюсь», крестьянин… Грамотные? Оба грамотные?

– Еще бы… – улыбнулся Селедкин. – А как же, батюшка, неграмотному половому в трактире счета сводить? Неграмотных-то уж нынче не берут.

– Вот-с, готово. Только уж извините, рука дрожит, – сказал Флегонт, кладя перо.

– Ну, это понятно… Это от волнения…

Стали расписываться дружки.

– Ну а как невесте расписаться, псаломщик покажет. Концерт кончен. Он свободен. А я пойду облачаться. Пора… – бормотал священник и поспешил в алтарь.

Флегонт, оставив шубу за свечной выручкой, прошел на середину церкви, где разостлан был цветной ковер и на нем стоял аналой. Близ аналоя, по правую и по левую его сторону, стояли уже гости – лесопромышленник купец Вертунов, в сюртуке и с серебряной медалью на Станиславской ленте на шее, его жена, в шелковом красном платье и в повязке на голове, тетка Флегонта Фекла с Таней и Грушей, волостной старшина в черном сюртуке и с медалью в петлице, содержатель постоялого двора в Кувалдино Худоплясов, тетка невесты Дарья Вавиловна Утюжкова и ее муж, прасол, Пимен Иванович, в черном пиджаке, белой косынке на шее, франтовских сапогах гармонией и с жиденькими волосами, до того жирно смазанными чем-то, что с головы даже текло на воротник. Он еще не видал жениха, и Дарья Вавиловна познакомила его с ним.

– Ну что ж… дай бог!.. Слышал, что по трактирной части. Трактирное дело хорошее, – сказал Утюжков.

Лесопромышленник Вертунов, поздоровавшись с Флегонтом, взял его под руку, отвел его в сторону и проговорил:

– Большой у меня засад в голове, и вот какая интрига в воображении. Ты, молодец, я думаю, уж слышал, что мы сватали у Размазова для сына, но расчеты не вышли. Скажи, пожалуйста, если не хочешь таить, много ли он мог дать тебе за дочерью?

Флегонт посмотрел на лесопромышленника и без всякой запинки отвечал:

– Десять тысяч.

– Должны верить, а не верится. Что-то непохоже на него. Мы меньше просили и не сошлись.