В семье Флегонта сегодня и не стряпали в ожидании богатого яствами свадебного обеда-ужина, а поели только всухомятку хлеба с маслом и запили чаем, так как весь дом, не исключая и маленькой Грушки, собирался на свадьбу. Отец и мать жениха, впрочем, по заведенному обычаю, не ехали в церковь. Предположено было, что они встретят дома с хлебом-солью новобрачных, которые перед свадебным пиром заедут в дом Флегонта на некоторое время. Таня и Груша ехали в церковь с теткой Феклой Сергеевной, и везти их вызвался Захар, хотя Флегонт и протестовал против этого.

– Начнут возчикам подносить вина после приезда из церкви, попадет ему в голову, и опять он закрутится, – говорил Флегонт.

– Нет, нет, – успокаивала его мать. – Сестра Фекла пошлет его прямо домой, как вернется из церкви, пошлет на смену невестки Дарьи, которой уж очень хочется на свадьбе попировать, и останется Захар дом караулить.

Около полудня к Флегонту явились его дружки – Селедкин и Скобцов. Каждый из них привел по лошади, дабы жениху, имея свою лошадь в корню, ехать на тройке. Лошади позвякивали бубенчиками, в гривах у них были вплетены кусочки красного кумача.

– Пора собираться, – сказал Скобцов. – Жених должен быть в церкви за час раньше до невесты, а у Размазовых тоже уже лошади бубенчиками побрякивали на дворе, когда я давеча шел мимо.

– Да я что ж… Я живо… – отвечал Флегонт и засуетился. – Помадиться хотите? – спросил он дружек. – Отличная помада есть. «Альфонс Рале».

– Давай… Отчего же не напомадиться, – отвечал Скобцов.

– И духов могу самых лучших дать – «Гелиотроп».

– У московских половых все это свое есть. Вон у меня платок-то… – сказал Селедкин, тряхнув надушенным платком. – Не по порядку вчера приданое принимали, – сделал он замечание. – Дружки должны бы у девушек перину выкупать на жениховы деньги. Все им рублишка два-три на ленты перепало бы, а вчера ничего. Они жаловались.

– Так отчего ж ты не сказал? – спросил Флегонт. – Ведь уж мне вчера было не до того, чтобы все упомнить. И то голова кругом.

– Да с одной стороны старик… с другой ты. Началось это перешептывание.

Вмешалась мать.

– Ну какая уж тут перина! Невеста все-таки вдова, а не девушка, – заговорила она. – При вдове нельзя соблюдать все порядки. Ведь это все надо с песнями, а таких и песен нет, где про вдову говорится. Все песни про девушек.

Жених и Скобцов помадились пред зеркалом. Селедкин крутил усы и причесывался.

– Эх, и подвиться здесь негде. Вот она деревня-то! – сказал Селедкин. – Волосы как палки. А что, получил вчера от старика деньги? – спросил он вдруг Флегонта.

– Получил… – отвечал Флегонт и слегка покраснел.

– Все до копеечки получил?

– Ну, там кое-какие крохи остались. Да получу. А только много ты мне, Нил Иваныч, своим языком подгадил, – обратился Флегонт к Селедкину. – Не по-товарищески это…

– Позволь… Тут просто какое-то междометие… Неужто я?.. – конфузливо отвечал Селедкин.

– Нет, ты прямо сбил цену. Ты сказал, что ты и на три тысячи был бы согласен…

– Конечно, у меня язык с дыркой… Но ведь я говорил не про Елену Парамоновну, я говорил, что если бы у старика была бы вторая дочь…

– Что бы ни говорил, а после этих слов старик встал на дыбы… За эти слова тебе по-настоящему…

– Ну, прости… Ну что в день свадьбы…

– «Прости»… Из твоего «прости» шубы не сошьешь. А я все-таки через твою словесность тысячи на полторы умыт стариком…

Флегонт начал одеваться. Возник вопрос о вознице, о том, кто повезет жениха с дружками.

– Да Скобцов будет править. Я так предполагал, – сказал Флегонт.

– А кто же у церкви с лошадьми-то останется? Ведь тройка у нас, а не одиночка, – возразил Скобцов. – Ведь мне с тобой в церкви надо быть. Над невестой венец держать.

– Да давайте я вас свезу, – вызвался Никифор Иванович. – Покараулю и лошадей.

– Не подходит, батюшка, – отвечал Флегонт. – Ну что станут говорить! Отец жениха на козлах. И наконец, вам же ведь меня и невесту дома с иконой встретить надо.

– Да я вернусь к тому времени.

– Не подобает.

Стали придумывать, кого бы пригласить в возницы. Дело это было трудное. В деревне мужчин было мало, почти все, даже подростки, были в отхожем промысле по столичным трактирам и лавкам. Имевшиеся в деревне старики считали себя обиженными, что их не пригласили на свадьбу, и ни за что не согласились бы на услугу для жениха.

– Как это мы раньше не сообразили, что у нас возницы нет! – удивлялся Скобцов. – Я думал, что ты приготовил кого-нибудь, – обратился он к жениху.

– А вот поди ж ты! Я так перепутался перед свадьбой, что у меня какая-то бесчувственность в голове… Никакого воображения…

Селедкин вывел всех из недоразумения.

– Да не сбегать ли за гармонистом Кузькиным? Что ему у невесты-то делать? Вот он нас и свезет, и лошадей покараулит, – предложил он.

– Спорхай, Нил Иваныч, к нему! Дело хорошее! Он даже предлагал вчера, не надо ли мне в чем помочь. Парень он ловкий, и все-таки ему платок от жениха достанется. Я всем возницам по платку…

Селедкин накинул пальто, взял шляпу и побежал.

Через четверть часа Селедкин вернулся с Кузькиным. Тот был в новом нагольном узорчатом полушубке. Войдя в избу, он ударил рука об руку и весело проговорил:

– Готов… Хозяевам почтение… Жениху особенное. Артиллерист вас повезет. Я в артиллерии служил. К козлам-то как прирос… Пушки возил, а не токмо что женихов с дружками. Бригадного генерала на тройке катал.

– Спасибо, спасибо тебе, голубчик, – благодарил гармониста Флегонт. – А то у нас кругом вода. Раньше-то не сообразили, а тут вот по пословице: «На охоту ехать – собак кормить».

– Я что ж… Я с удовольствием… Помогите только лошадей запречь, – проговорил гармонист. – Сбруя-то в порядке ли? Есть ли для пристяжек-то что следует?

Помочь запрягать вызвался отец Флегонта.

– Все, все есть… Пойдем… – сказал он гармонисту и, надев полушубок, повел его на двор. – Я у лавочника для коренника даже дугу расписную выпросил… – слышались уже в сенях его слова.

Через полчаса тройка выехала со двора на улицу и позвякивала у ворот бубенчиками. Отец Флегонта вернулся в избу и весело сказал:

– Хоть под генерала, а не токмо что под деревенского жениха – вот какая тройка. Сиденье ковром застлали – прелесть.

Жених был уже во фраке, в белом галстуке и позировал перед зеркалом Тани в маленькой комнате. Он подбоченивался, складывал губы в трубочку, кланялся себе в зеркало – и наконец вышел к отцу и матери, щупая в боковом кармане свою тысячу рублей. Дома свои деньги он ни за что не решился оставить.

– Ну что ж… ехать так ехать… Раньше приехать – не опоздать. От этого убытка не будет, – говорил он дружкам. – Маменька, батюшка… берите икону и благословляйте… Я весь тут.

Мать стояла несколько в отдалении, любовалась на нарядного сына и уж слезилась, моргая покрасневшими глазами.