Настал день свадьбы. Утром Флегонт проснулся рано и первым делом начал чистить сапоги при свете лампы. Затем вычистил фрачную пару, полюбовался на подвенечную сорочку с шитой грудью, которую подарила ему вчера невеста, и развесил весь свой свадебный наряд на стулья.

– Шляпы-цилиндра складной у меня нет, а то, прямо могу сказать, даже графам не уступил бы насчет одежи, – сказал он матери, ставившей самовар. – Ну а у вас все в порядке насчет ваших нарядов? – спросил он. – Каждый день у невесты на дежурстве, так я и не посмотрел.

– Все, все… У Танюшки платьице аховое вышло, хоть бы и не ей носить. Еще вчера утром готово было, – дала ответ мать. – Сама я в шелковом своем… Портниха Манефа Захаровна клинушки синие в грудь вставила, и теперь хорошо таково вышло, широко. А клинушки дала Елена Парамоновна, дай ей Бог здоровья. Всего полтину я только портнихе заплатила, и платье вышло совсем новое. Ведь вон что шелк-то значит: двадцать лет прошло, как Никифор Иваныч в гостинец мне тогда материю привез, а и посейчас еще хороша.

– Ну, в сундуке-то лежит, так и еще двадцать пролежит, – заметил сын.

Никифор Иванович вздохнул и улыбнулся.

– При капиталах я тогда приезжал, при больших капиталах: двести рублей тогда при мне было, как сейчас помню, – похвастался он.

– Ну, вот и ладно. Стало быть, лицом в грязь не ударите перед другими. Сегодня там все гости будут в шелках, – сказал сын.

– А я при своем новом спинжаке даже и штаны навыпуск могу сделать, – проговорил отец. – Сапоги у меня подходящие. Ты мне дай только твои брюки надеть, что с полосками. Они мне в самый раз придутся. А уж тогда я буду совсем по-питерски…

– Надевайте… Бог с вами…

Флегонт сел пить чай и стал думать о деньгах, которые остались у невесты. Его так и подымало сбегать к ней и осведомиться, не отняты ли они отцом ее, но было еще темно, и он опасался, что невеста спит. Дождавшись рассвета, он накинул на себя пальто, взял шапку и побежал к ней. Зашел он к Размазову с черного хода. В кухне была уже стряпня вовсю. Пылала плита, топилась русская печь. Повар Барабаев с сигарой в зубах украшал громадного вареного судака, вытянувшегося на длинном блюде, гармонист помогал ему и рубил на столе ножами какой-то фарш. Стоял на столе замазанный тестом окорок ветчины, который готовились запекать. На тарелке лежала целая груда сушеного горошку.

– Господину жениху особенное… Здоровы ли сердцем? – сказал повар. – Руки подать не могу: в майонезе вся.

– Бог на помощь… – приветствовал его в свою очередь Флегонт, протянул руку гармонисту и спросил: – Где Федосья? Мне бы на минутку вызвать Елену Парамоновну.

– А что ж сам-то не идешь? Федосья в чулане мороженое вертит.

– Да чтоб старик не обиделся. Говорят, в день свадьбы до венца жених не должен видеться с невестой, а я потихоньку и на минутку, по нужному делу.

– Сейчас! Кузькин ее вызовет, – кивнул повар на гармониста.

Тот отер руки о передник и пошел в комнаты.

Елена Парамоновна явилась в капоте.

– Здравствуйте. Уж не случилось ли что-нибудь? – спросила она, видя, что жених в тревоге.

– На пару слов, дорогая… – шепнул он. – Выйдите, дорогая моя, в сени.

Они вышли из кухни в сени.

– Деньги при вас? – задал вопрос Флегонт. – Вот я зачем.

– Только-то? А как вы меня напугали! При мне, при мне, – отвечала невеста. – Вот они… на груди… Теперь уж в мешочке… Мешочек такой у меня был с шнурком. На шее висят.

Флегонту не хотелось уходить, не убедившись воочию, действительно ли деньги в мешочке и висят на груди, и он переминался с ноги на ногу.

– А уж пятьсот рублей, я думаю, не отдаст, которые недодал? – спросил он невесту.

– Успокойтесь… Как-нибудь получим.

– Голубка моя, это ведь дело важное… Трактир… Мебель… Посуда… Права… Урезка на пятьсот рублей может страшно подремизить.

– Я сама с вами в Петербург поеду трактир снимать. Если в деньгах будет недохватка, братцы мои помогут. Ну, так не дадут, то под вексель дадут. Ну, идите с Богом. Теперь уж в церкви встретимся, – прибавила она, чмокнув его в щеку.

Флегонт все еще не уходил.

– Елена Парамоновна, голубушка, ангел мой… – начал он. – Вы извините меня, но деньги – вещь важная. Очень я вас люблю и даже, можно сказать, до пронзительности, но без денег мне жениться нельзя… Даже вам нехорошо жить будет, если я без денег.

– Да здесь деньги, здесь… – хлопнула она себя по груди.

– Верю я вам… но все-таки для видимости… Потому все-таки он отец вам, вы обязаны его защищать… и все эдакое… Покажите мне, ангел Божий, эти деньги… – выговорил наконец Флегонт.

– Ах, какой невероятный вы человек! – вздохнула Елена Парамоновна, отвернулась, вынула из-за пазухи мешочек и потом показала его Флегонту, прибавив: – Вот, вот деньги…

– Дайте в нутро-то посмотреть… Для видимости я, собственно…

Она вынула из мешка билеты и показала их жениху, пробормотав:

– Это даже обидно.

Флегонт обнял невесту, поцеловал, хотел уходить, сделал два шага, но остановился и опять сказал:

– Да что бы уж вам мне их отдать.

– Не могу, не могу теперь. Отец спросить может. Я вам потом отдам.

– Верно? Ну, отлично. Ну, до свиданья…

Флегонт ушел успокоенный.

Дома он нашел тетку Феклу и Захара. Оба они как увидали Флегонта, так и повалились ему в ноги.

– Поддержи нас… Приодень мужика… Вишь, он в каком виде, – плакалась тетка. – Ведь в люди показаться совестно. Мы и так к вам задворками, по задам… Полушубок ему уж жена свой отдала… Ведь котомку свою с рубахами – и ту прогулял.

– Да ведь уж я сказал, чтобы вам отдали мой старый спинжак и валенки, – сказал Флегонт. – Маменька, оторвите ему ситцу на рубаху от того куска, что я вам из Питера привез.

Захар стоял, вздыхал и говорил:

– Бес попутал, надо сказать… Опять же, меня и опоили чем-нибудь в питейном около станции. Прямо дурманом опоили… Очнулся – нет валенок… А сапоги были в котомке… Защити ты меня, братец… Заставь вечно Бога молить. Дай и жилетку… Ведь я без жилетки… Все, все с меня разбойники сняли. Это уж, я так полагаю, в Кувалдино.

Захар поклонился, тронув рукой пол.

Это был русый, широкобородый, среднего роста, средних лет мужик, даже красивый, но с сильно опухшим от пьянства лицом и узенькими от ослабевших век красными глазами.

– Батюшка, дайте ему вашу старую жилетку, – обратился Флегонт к отцу. – У вас теперь две новых. Мои жилетки, сами знаете, не крестьянского фасона.

Отец почесал затылок:

– Дать не расчет, но опять не пропил бы.

– Зарок дал! – воскликнул Захар. – Икону снимал и целовал! Клялся… Теперь уж ни-ни. Будь оно проклято, это вино!

– Иди за перегородку и переодевайся… – кивнул Захару Флегонт. – Маменька, оборудуйте его… Отдайте уж ему и мою рубашку ситцевую. Пусть разживается для моего свадебного дня, – отнесся он к матери.

– С нареченной тебя, братец, я и забыл… Прости великодушно.

Захар еще хотел поклониться в ноги, но Флегонт удержал его и поцеловал.

Минут через пять Захар вышел из-за перегородки переодетый в данное ему платье. Он повеселел и говорил:

– Покурить уж очень охота. Бумажка есть, а табаку нехватка.

– Ну, уж этого добра у нас и в заводе нет. Ни я, ни батюшка не балуемся. Иди и проси у дяди Наркиса. Тот курильщик, – сказал Флегонт.