Невзирая на одиннадцать часов вечера, дома у Флегонта не спали и ждали узнать об результатах расчета сына с Размазовым.

Никифор Иванович встретил его еще в сенях с жестяной лампочкой и только что отворил дверь, как тотчас же спросил:

– Ну что? Как? В каких смыслах?

Флегонт рассказал и прибавил про невесту:

– Да она отдаст мне. Она на моей стороне. Это сейчас видно.

Отец покачал головой и спросил:

– Да отдаст ли?

– Отдаст, – подтвердил Флегонт, хотя в душе и не был уверен в этом. – Она очень хорошо понимает, что без этих денег я не могу своего трактира открыть. А замужем за прислугой каково же ей жить! Она привыкла к хорошей жизни.

– А не отдаст, так ты и бери ее вместе с деньгами с собой в Питер. Я думаю, что старик для этого все и проделал, чтобы ты ее на его руках не оставлял.

– Пожалуй что так, – согласился сын. – Но все-таки это недоверие, большое недоверие с его стороны.

– А пятисот рублей так и недодал?

– Недодал.

– Когда же отдаст?

– Это уж я так полагаю, что пиши пропало! – вздохнул Флегонт и махнул рукой.

В избе и мать приступила с расспросами. Пришлось для нее повторить, что было рассказано в сенях отцу. Подняла голову сфинксом и сестра Таня, улегшаяся уже на ночлег на лавке, и стала прислушиваться к рассказу.

– А тысячу-то рублей он у тебя не отнял, что раньше тебе дал? – спросила мать.

– Ну вот, еще бы уж отнять! Да я и не отдал бы, – отвечал сын.

– Слава богу, хоть эти-то деньги у тебя, сыночек.

– Ты шубу-то береги, Флегонт. А то не отнял бы он у тебя шубу-то после свадьбы, что ты от него получил, – прибавила Таня.

– Ну вот… Ври больше. Что я, без рук, что ли, или расслабленный!

Флегонт даже рассердился.

Все сейчас же стали укладываться спать.

– А у сестры Феклы-то Сергевны какое горе! – начала мать, раздеваясь в другой комнате.

– Что такое? – быстро спросил Флегонт.

– Сынок на хлебы из Питера пришел. Захар… – пояснил отец.

– Когда? Вот оказия-то!

– Да оказывается, что приехал-то он по железной дороге еще вчера утром, но вот больше суток путешествовал по разным питейным заведениям. Весь пропился. Только что на себе. Пришел в лаптях, – продолжал отец.

– Сестра давеча приходила к нам, так уж выла, выла… Так слезами горючими и заливается, – прибавила мать. – Невестка тоже воет. Пальто и то в дороге пропил. В сермяге пришел и веревкой подпоясавшись. Вот он муженек-то желанный!

– Да, хорошенькие гостинчики матери и жене из Питера преподнес! – сказал отец.

– Пропойный человек… Он всю жизнь пропойный. Ведь в Петербурге больше двух-трех месяцев нигде на местах не держали, – проговорил Флегонт. – Этого надо было ожидать.

– Да ведь матери и жене от этого не легче, – сказала мать. – Нет, уж таким людям не следует на сторону за заработком уходить, а лучше тут, в деревне, околачиваться и голодать. Здесь пить не на что, так заневолю трезвый будешь.

– Он и тащить из дома начнет. С него станется, – заметил Флегонт.

– Тетка-то прибегала просить – не дашь ли ты ему спинжачка старого, – обратилась мать к сыну. – Ведь ему выйти не в чем. Валенок не дашь ли со свадебных барышей-то… А то ему людям показаться срам.

– Вот они, барыши-то наши, маменька!.. Слышала сейчас, что я рассказывал? Может быть, по усам текло, да в рот не попало, – отвечал Флегонт.

– Полно Бога-то гневить, милушка. Если уж так сказать, то ведь никогда ты не ожидал такой невесты, какая тебе теперь попалась. И наконец, тысячу триста рублей ты все-таки от старика Размазова уж взял.

– Это точно, что перепало… Тысяча триста… Шуба… Но ведь по губам-то меня помазали совсем иначе.

– Ох, и это большой капитал! – вздохнула мать. – Пожалей Захарку-то. Может быть, потом в свое заведение его в ежовые руки на службу возьмешь, так он тебе и отработает, – прибавила она.

– Хорошо… Отдайте ему мой старый серый спинжак. Пусть носит. Отдайте и валенки, в которых я приехал. В дорогу я себе новые куплю, – сказал Флегонт.

– Ну спасибо. Вот за это спасибо! Завтра тетка Фекла придет, так она в ногах у тебя вываляется в благодарность.

– Ну вот еще! Есть когда мне с ней завтра заниматься! Завтра-то, перед венчанием, я думаю, мне турманом в воздухе вертеться надо – вот до чего хлопот полон рот, – пробормотал Флегонт, укладываясь на лавку под образами. – А только чтоб он не вздумал завтра на свадьбу прийти к Размазовым. Ну его… не нужно. Он теперь, распившись-то, хватит на старые дрожжи, так такой скандал удрать может, что с ним и не сообразишь.

– Нет, нет. Трезвый пришел домой… Тихий, как овца… Пропился весь, так уж не на что было пить, – бормотала мать, сообщая о событии в семье сестры Феклы. – Пришел вечером, когда уж темно было, и стал кланяться в ноги матери и жене. Вчера-то, пока было на что, он пьянствовал по соседним кабакам, а сегодня уж, когда протрезвился, скрываться начал от людей, дождался темноты и пришел домой. Пьяница, а тоже ему стыдно при белом-то свете оборванцем мимо знакомых людей идти. Стыдно… Совестился… – слышалось из другой комнаты.

– Да ведь в деревне все равно узнают, что пропился и, пропившись, домой пришел, – проронил сквозь зубы Флегонт и стал засыпать.

Мать из соседней комнаты все еще бормотала:

– Родню-то покрывать надо… родне-то помогать надо. Чужим помогают из жалости. Чужих покрывают, чтоб не зазорно было…

Флегонт не слыхал уж этих слов. Он спал. Треволнения дня утомили его. В ожидании, пока решится вопрос о деньгах, он трясся, как в лихорадке, утром у себя дома, тревожился у Размазова, даже в бане волновался, дрожал за ужином.

Само собой, что во сне Флегонту снились только приданые деньги. Деньги были предметом кошмара. Наконец, ему привиделось, что старик Размазов отнял у него тысячу рублей билетами, которые дал ему раньше. Флегонт застонал во сне и даже стал кричать.

Когда он очнулся, его будил отец. Свесившись с печи, отец сказал:

– Флега! А Флега! Очнись, голубчик! Чего ты? Что с тобой такое? Даже кричишь… Воешь… Проснись…

Разбуженный Флегонт тотчас же сел на лавку, на которой лежал, и, держась за грудь, стал припоминать сон. Сердце его усиленно билось. Отнятие у него денег стариком Размазовым при помощи Селедкина, которые при этом схватили его за горло и душили, представлялось ему так явственно, что он не верил даже, что это был сон. Он захотел посмотреть на деньги, чтоб убедиться, тут ли они. Для этого он тотчас же зажег лампочку, нашел ключи, слазил в чемодан и, достав процентные билеты, два раза пересчитал их.

– Тут… Здесь, голубчики… – прошептал он и даже поцеловал билеты.

Затем Флегонт снова завернул билеты в бумагу, запер их в чемодан, погасил лампу, перекрестился три раза, снова лег и уж уснул спокойно.