Начали ужинать. За стол сели только старшие. Девушек, помогавших просвирне шить, кормили за другим столом, в кухне. Туда же отправилась и сестра жениха Таня, но невеста спохватилась, сказала своему отцу, что ее надо пригласить за стол в горницу, и тотчас же привела Таню, поставив для нее прибор на столе. Таня была застенчива: села и стеснялась, не зная, куда деть руки. Перед ужином угощали водкой и на закуску поставили соленой осетровой тешки. Водку пили и женщины, а Утюжкова даже повторила, пригласив для компании Никифора Ивановича, и в оправдание себе сказала:

– Я через тешку… Очень уж тешка хороша – вот я из-за чего. А то я всегда по одной… Тешку я обожаю.

– Пей без оговорки, коли пьешь. Чего ты?.. Слава богу, ведь взрослая, – заметил сестре Размазов. – Даже и по третьей хвати. Компаньон у тебя есть, – кивнул он на Никифора Ивановича и налил им по третьей рюмке.

Сам он пил виноградное лиссабонское из особенного серебряного стаканчика. Лиссабонского же заставил выпить Флегонта и Таню.

Подавали щи из буженины и жареную баранину. Затем были молочные блины с вареньем.

Флегонт ел мало. Ему было не до еды. Его тревожил вопрос о приданых деньгах. Как только встали из-за стола и поблагодарили хозяев, он тихо сказал Нилу Селедкину:

– Ну, ты теперь уходи. Мне нужно со стариком переговорить насчет приданого, а при тебе будет неловко.

Селедкин стал прощаться, но старик остановил его.

– Дробь… Дробь на прощанье… Сделай дробь… – заговорил он.

Заиграл органчик. Селедкин «сделал дробь», то есть сплясал казачка, закончил вприсядку, поклонился старику и ушел.

– Молодец! Вот молодец-то, – хвалил его Размазов Никифору Ивановичу. – В хору ему плясать, так любого цыгана за пояс заткнет.

Флегонт переминался, ходил около старика Размазова и не знал, как начать разговор о приданом. Наконец он откашлялся и проговорил:

– Мне, Парамон Вавилыч, нужно с вами потолковать малость.

– Насчет приданого? И отлично… – сказал старик. – Я даже хочу сегодня тысячу рублев дать, чтобы послезавтра не сразу все. Да и тебе-то будет спокойнее.

У Флегонта екнуло сердце, и он несколько просиял.

– Благодарю вас, – поклонился он. – Только я, папашенька, в недоумении… Междометие маленькое вышло. Вы давеча сказали моему папашеньке, что вы за Еленой Парамоновной даете только шесть тысяч…

– Шесть. А то сколько же? – спокойно отвечал старик.

– Сторговались мы за семь. И тут, я так располагаю, с вашей стороны ошибка.

Старик отрицательно покачал головой:

– Шесть… И никакой ошибки. На шести тысячах мы и сторговались, – дал он ответ.

– Позвольте… Как же это так?.. Мы сторговались за семь… и даже на счетах все прикидывали… – проговорил уже несколько растерянно Флегонт.

– Шесть на счетах и прикидывали. Триста рублей ты у меня взял…

– Семь-с.

– Шесть! – закричал на Флегонта старик. – Что ты меня морочишь, коли я очень чудесно помню, что шесть. Вот нашел дурака-то!

– Господи боже мой! Да что же это такое! – взмахнул руками Флегонт. – Папашенька, пожалуйте-ка сюда… – позвал он своего отца.

– Вот и отлично, что зовешь отца… При старике ладнее… Присядем… Так лучше разговаривать.

– Вы спросите хоть дочку вашу Елену Парамоновну… И та скажет, что семь…

– Дочка ничего не слыхала. Мы с тобой глаз на глаз уговаривались.

– Я и рассказывал всем, что семь тысяч.

– Ты даже рассказывал, что десять. Я тебе и свидетелей укажу. Ну да это как хочешь. Я тебе не запрещаю хоть про пятнадцать тысяч рассказывать. Садись, сват, и потолкуем, – ласково пригласил Размазов Никифора Ивановича и, когда все трое сели, тихо продолжал: – Сторговались мы за шесть тысяч чистоганом, но я из этого хочу скинуть тысчонку, потому я тогда совсем не рассчитал, во сколько мне свадьба обойдется.

Флегонт побледнел и воскликнул:

– Парамон Вавилыч! Да ведь это разбой!

– Не ори. Зачем бабам слышать! – остановил его Размазов. – Разбоя тут никакого нет. И пять тысяч – очень и очень хорошо. Так вот ты так и знай, что пять тысяч.

– Что же мне делать? Нет, за пять тысяч я не могу!

Флегонт всплеснул руками и заходил по комнате.

– Не кричи, говорят тебе! – еще раз оборвал его Размазов. – Пять тысяч – деньги большие… На пять тысяч оборотистому человеку все можно поделать.

– Так-с. Но не при Елене Парамоновне. Она дама нежная. На них за эти деньги никто не женится.

– Врешь. У меня жених вызывается даже за три. А я тебе пять даю.

– Кто такой? – испуганно спросил Флегонт.

– Да уж есть такой, – подмигнул Размазов и тут же прибавил: – Твой же приятель и дружка Нил Селедкин.

Флегонт совсем опешил.

– Какова скотина! – воскликнул он.

– Не ругай, не ругай, – остановил его Размазов. – Никакого тут скотства нет. И сказал он мне так: «Если бы, – говорит, – Парамон Вавилыч, у вас была вторая дочка, то я, – говорит, – за счастье считал бы и за три тысячи жениться».

– Нет, нет! Теперь я понимаю, теперь я знаю, о чем он с вами всегда шептался. Но вы, папенька, не должны быть пяченым купцом, ваше слово должно быть закон. А я… Я не знаю, что мне теперь и делать.

Флегонт посмотрел на отца и сел против него. Тот только тяжело дышал.

Старик Размазов опять начал, тронув Флегонта за коленку:

– Так вот, говорю тебе при твоем батюшке… Мать твоя тоже здесь и тоже пусть слышит. Даю тебе пять тысяч и в прибавку к ним мою хорьковую шубу. Шуба хорошая. Тогда сейчас и тысячу рублей при всех получай в задаток.

Флегонт сидел, вперив взоры в пол, и бормотал:

– Кругом вода… Кругом…

Он искал глазами невесту, думая – не заплачет ли та, как обещалась, если ее отец будет притеснять насчет денег, но ее в комнате не было. К Флегонту подошла старуха Утюжкова, тронула его руками за плечи и заговорила:

– Угомонись, молодец. Не ропщи. Ведь и пять тысяч – деньги хорошие. Ох какие хорошие!

– Это все вашего языка дело! – вырвалось у Флегонта, и он зверем взглянул на Утюжкову. – Вы разбили Парамона Вавилыча! И отчего вы только добра своей племяннице не желаете!

– Оставь. Чего ты! – остановил Флегонта еще раз Размазов и продолжал: – Так вот при отце твоем говорю: пять тысяч и хорьковую шубу. Желаешь? Если желаешь, то тысячу в задаток сейчас и бери.

У Флегонта тотчас же мелькнуло в голове, что если он заупрямится, то Селедкин сейчас может перебить у него невесту. Положим, Елена Парамоновна говорит, что в него, Флегонта, влюблена, но, может быть, это только одни слова, да, наконец, старик и силой может ее выдать за Селедкина. Селедкин, видимо, понравился старику.

Рассуждать было некогда.

– Вы меня совсем к стене приперли, Парамон Вавилыч… – пробормотал еще раз Флегонт. – Батюшка… Как нам быть? – взглянул он на своего отца.

– Соглашайся! – махнул ему рукой отец. – Авось Парамон Вавилыч тебя после свадьбы не обидит.

– Понятное дело, – улыбнулся старик Размазов. – Его обидеть, стало быть, дочь родную обидеть.

– Я, собственно, боюсь насчет открытия ресторана в Петербурге… – все еще колебался Флегонт. – Ну что с пятью тысячами поделаешь! Да на свою квартиру тоже денег надо…

– Вывернешься. Сыновья мои как-нибудь помогут. Люди с капиталом.

– Ах, Парамон Вавилыч! Накиньте еще хоть три сотни к пяти тысячам…

– Ну ладно. Три сотни куда ни шло! – махнул рукой Размазов. – Согласен?

– Согласен… – чуть слышно прошептал Флегонт.