Вечером Флегонт был у невесты уж с родней. Он привел отца, мать, старшую сестру Таню и тетку Феклу Сергеевну. Старик Размазов принял их сверх ожидания относительно ласково. Отцу Флегонта подал два пальца и назвал сватом, Таню потрепал по плечу и проговорил:

– Замуж пора, – а бабам только кивнул и прибавил: – Ну, садитесь, так гости будете.

Таня тотчас же присоединилась к девушкам, работавшим под руководством просвирни, а старики сели по стенке на стульях. Мать и тетка Флегонта сидели в платках на плечах, в платках на головах и с носовыми платками, свернутыми в трубочку, в руках. Самовар еще не был подан. Старик Размазов подсел к отцу Флегонта и заговорил на излюбленную им теперь тему о предстоящих расходах.

– Свадебка-то вскочит мне в копеечку, да еще в какую! Не пожалел меня твой сынок. Да, не пожалел, – сетовал он тут же и прибавил: – А и ловок же торговаться! Жох, совсем жох.

– Для вашей же дочки все это, Парамон Вавилыч… – отвечал Никифор Иванович. – Большая дама они. Ко всему хорошему они привыкши… Опять же, своя дочка при них, ваша внучка… Как им жить без денег в Питере! Я живал в Питере, знаю. Мясо, говорят, семнадцать копеек фунт, к рыбе приступу нет. Ведь на толокне сидеть не станут. Квартиры-то тоже как жгутся! Сын сказывал…

– Все-таки, он много с меня слупить хочет, очень много… Надо ведь тоже по-божески… – перебил его старик Размазов. – Шесть тысяч… Эдакие деньги! – вздохнул он.

– Как шесть? – робко спросил Никифор Иванович. – Сын сказывал, что семь.

– Шесть, – проговорил Размазов. – Да я буду просить, чтобы и из шести-то он что-нибудь скинул. Иначе мне зарез. Я не рассчитал, что свадьба мне этакую уйму денег будет стоить. Вон рты-то сидят, – кивнул он на шивших девушек, около которых вертелся Селедкин. – Всех напоить, накормить надо, всем угощение… Целую неделю уж кормим.

Никифор Иванович хотел что-то возражать, но в это время вышла из другой комнаты старуха Размазова, одевшаяся по требованию мужа в шелковый табачного цвета капот и накинувшая на голову кружевную косынку. Старик Размазов тотчас же поднялся с места и отрекомендовал жене гостей.

– Вот будущие свекор и свекровка нашей Алены. А вот тетенька жениха…

– Ну уж… Что уж… Чего ты говоришь-то! Да неужто я их не знаю! В окошко-то ведь видаю, когда проходят мимо… Кланяемся… Неужто ж я?.. – заговорила старуха Размазова. – Ну, здравствуйте, гости дорогие… – прибавила она, поцеловалась с матерью и теткой Флегонта, а отцу Флегонта протянула руку.

– Сыра, совсем сыра, а ведь не ахти как стара годами, – сказал про нее старик Размазов. – Опять же, ноги у ней… Ну, и в пояснице…

Никифор Иванович опять что-то хотел возразить старику насчет шести тысяч, но тут подали на стол самовар, к нему подошла невеста и стала приглашать садиться к столу вокруг самовара.

– Пожалуйте, папенька и маменька, чайку попить с вареньицем и с оладышками… – говорила она. – Тетенька, пожалуйте. Будьте по-питерски… без церемониев.

Обращение к нему со словом «папенька» польстило Никифору Ивановичу, и он уж отложил возражать насчет шести тысяч, но все-таки подумал: «Надо будет сказать ему насчет этого самого… Неужто Флегонт уж скостил тысячу?»

А Флегонт, подойдя к отцу и матери, указывал на часы Размазовых, стоявшие на подзеркальном столике, и говорил:

– Бронзовые и с музыкой… Вот сейчас органчик заиграет из какой-нибудь оперы, вы в лучшем виде всю меланхолию услышите. Этот органчик куда лучше того, который к нам Елена Парамоновна приносила. А лампа-то какая у них! Извольте посмотреть колпак… Цветы-то как расписаны! И какой вышины комнаты! В ином трактире в Петербурге таких нет. Занавески из тюля и занавески из шелковой материи… Это ведь настоящий шелк, – обратился он с пояснением к тетке Фекле.

– Рай красный, рай! – отвечала тетка Фекла Сергеевна, как-то всхлебывая от восторга.

Тетка невесты Дарья Вавиловна Утюжкова, сидевшая у стола около самовара, обошлась с родней жениха несколько надменно и гордо, когда невеста представила ей ее. Она хоть и поцеловалась с женщинами, но тотчас же заговорила им:

– Осчастливил братец Парамон вашего молодца, да и вам благодетель. Должны выменять икону его ангела, затеплить неугасимую лампадку да и молиться за братца.

Мать и отец Флегонта ничего не нашлись сказать в ответ, а тетка Фекла Сергеевна заговорила совсем о другом.

– Постарели вы, матушка Дарья Вавиловна, ох как постарели! Я ведь помню вас еще девушкой. Вместе ведь хороводы-то важивали, – сказала она.

– Ну, этого я не помню, как мы с тобой хороводы важивали, а не знать мне тебя нельзя. Здесь я родилась, отсюда и замуж выдана. Помню я, как твой папенька покойник шустрость твою сокращал, как учил тебя коромыслом. Вот это я помню… – поставила шпильку Утюжкова.

– Э… матушка, ведь и с тобой всяко бывало, – опять возразила тетка Фекла. – В те поры молодо было, зелено. А уж теперь состарилась, так что поминать!

– Сама про хороводы вспомнила.

– Ну уж… что уж… Пошли уж… поехали… Пейте чай, гости дорогие… – умиротворяюще вступила в разговор старуха Размазова, а невеста подвинула гостям чашки с чаем.

Разговор плохо клеился. Никифор Иванович выпил две чашки чаю, опрокинул чашку на блюдечко кверху дном, положил на донышко огрызок сахару и проговорил:

– Благодарим.

– Пей еще. Чего со второй-то отказываться! Чай не порох, не разорвет, – сказал старик Размазов.

– Насытились. Будет.

Никифор Иванович вышел из-за чайного стола и стал ходить по комнате. Его беспокоил разговор с Размазовым о приданых деньгах, и он хотел сообщить об нем сыну. Он останавливался перед Флегонтом и мигал ему, стараясь отозвать его от стола, но Флегонт не понимал его знаков. Наконец заиграл органчик под часами. Селедкин что-то запел под музыку и стал приплясывать. Размазов сосредоточился на Селедкине и смеялся. Тогда Никифор Иванович подошел к сыну, тронул его за плечо и сказал:

– Поди-ка, что я тебе шепну.

Флегонт выскочил из-за стола.

– Что такое, батюшка? – спрашивал он.

– Вы как сторговались насчет приданого-то: шесть тысяч или семь?

– Само собой, семь.

– Ну а Парамон Вавилыч сейчас сказал мне, что шесть.

– Да что вы! Не может этого быть! – испуганно прошептал Флегонт.

– Верно. Я поправил его насчет семи, а он стоит на своем, что шесть, да еще говорит, что скидки попросит, потому что ты его разоряешь.

– Вот так фунт! Об этом надо сейчас переговорить с ним.

Флегонт в раздумье чесал затылок.

– Теперь оставь. Когда уходить будем, тогда переговоришь, – остановил его отец. – Я, пожалуй, и начну.

– Нет, уж вы, бога ради, не мешайтесь. Я сам… А то вы все дело испортите.

Флегонт впал в беспокойство. Он даже не доел взятой оладьи, отодвинул тарелку и тотчас же сообщил о своем разговоре с его отцом Елене Парамоновне. Он ожидал, что та возмутится этим обстоятельством, но та, к немалому его удивлению, отвечала:

– Что ж, голубчик, нам и шести тысяч довольно.

– Да что вы, Елена Парамоновна! Ведь он целую тысячу ужиливает! Тысячу рублей, а не копеек! – возмущался Флегонт. – Нет, об этом надо переговорить, сегодня же переговорить. Я так не могу…

– Оставьте, – удерживала его невеста. – Папенька и так сегодня в характере, и так целый день плакался и вздыхал, что все очень дорого обходится.

– Как оставить! Этого нельзя оставить. Ведь тут тысяча… Ах, боже мой! Вот пяченый-то купец! – в беспокойстве бормотал Флегонт.

Он уж потерял хорошее расположение духа и был как на иголках.