Как ни сильно был огорчен Флегонт урезкой значительной доли из приданого, тысяча рублей, выданная ему сегодня же на руки, значительно его утешила. Никогда он не имел еще в руках такой суммы. Старик Размазов понял это и бил на это. Он вынес Флегонту тысячу рублей в виде десяти сторублевых процентных билетов и ласково сказал:

– Вот, получай тысячу. Каждый билет больше ста рублей стоит теперь по курсу – ну да уж это твое счастье. А последний купон – на первое января – я себе отрезал. Так уж всегда бывает. Ну, теперь давай расписку, что тысячу рублей получил.

– Да ведь послезавтра мне еще четыре тысячи получить, так заодно уж, – заикнулся было Флегонт.

– А умрешь к тому времени или сбежишь? – отвечал старик. – Нет, уж ты мне давай для порядка.

Старик Размазов подал ему листок бумаги и приказал написать расписку.

– Вот теперь по-настоящему будет, по-торговому, по-купечески, – прибавил он, спрятав расписку в бумажник. – Положим, умрешь ты, так с тебя взять нечего, но все-таки порядок, всегда всем могу сказать: «Вот, я ему дал».

Тут же стоял и Никифор Иванович. Он перещупал для чего-то три билета и сказал:

– У меня когда-то у самого два таких было, когда я в Москве служил.

Флегонт второй раз пересчитал билеты и спрятал их в боковой карман.

– Ладно ли положил-то? Пощупай, – заботливо проговорил Размазов.

– Тут, – пробормотал Флегонт, тронув себя за карман, и прибавил: – Ах, обидели вы меня, Парамон Вавилыч!

– Поди ты! Где и кто даст тебе такое приданое! – махнул рукой Размазов. – Ведь ты, будем так говорить, не в обиду тебе, пока еще только трактирный слуга, шестерка.

Флегонт что-то соображал и наконец произнес:

– Тогда уж давайте сейчас же и хорьковую шубу. Заодно уж…

– Эк тебе поскорей все сорвать-то хочется! – покачал головой Размазов. – Ведь дал уж тысячу, всякий другой был бы благодарен, а ты – нет. Тебе еще сегодня и шубу подавай.

– Помилуйте, вы меня сегодня почти на полторы тысячи подковали! – вырвалось у Флегонта. – А что насчет шубы, то уж послезавтра девичник. То есть не девичник, – поправил он, – а невеста будет красоту свою передавать. Через два дня свадьба. Мне в этой шубе венчаться ехать, так, может быть, ее поправить надо, почистить, подшить, что ли!

– Ничего не надо. Шуба почти новая… Двадцати пяти раз ее не надевал, – отвечал Размазов.

– Ну вот мы ее и посмотрим сейчас. Посмотрим и примем.

– Понимаешь ты, она в чулане, а пойти туда с огнем – заронить можно.

– Ничего, папаша. Я с фонарем схожу и принесу шубу, – вызвалась невеста, сидевшая в отдалении.

– Те-те-те, – передразнил ее отец. – Откуда такая выискалась не в свое дело соваться?

– Не в свое дело. Скажете тоже. Ведь я же замуж выхожу, а не кто другой.

– Ты замуж выходишь, а я приданое даю.

– Да уж потешь молодца, потешь. Выдай ему шубу, коли посулил, – откликнулась из другого угла тетка невесты, Утюжкова. – Пусть Алена принесет.

– Эх! – крякнул Размазов. – Не люблю я только, кто ко мне к душе пристанет и хочет на своем поставить. – Ну, неси шубу, – обратился он к дочери.

Шуба была принесена. Она оказалась далеко не новой. Мех на спине был выношен, рукава потерты, и только немецкого бобра воротник придавал ей солидность. Флегонт и его отец тщательно осмотрели шубу, и Флегонт сказал будущему тестю:

– Вот видите, кое-где пятна есть. Придется ее и скипидаром почистить. Приезжие портные здесь на деревне работают, так надо дать им, чтобы они справили к свадьбе.

– Все твое… Все тут… Получай… – проговорил Размазов.

Флегонт и его семья стали уходить домой и прощались. Флегонт накинул шубу на себя поверх своего пальто. Прощаясь с Флегонтом, старик погрозил пальцем:

– Только ты Селедкину ни гугу… Ни слова, что я тебе про него сказал. И не ссориться с ним… Он должен быть твоим дружкой… Веселый парень… Ты поссоришься с ним и не пригласишь его, так я приглашу. Слышишь! И заруби себе это на носу.

Невеста, по обыкновению, вышла провожать своего жениха до крыльца. Флегонт поцеловался с ней и сказал:

– Ловко обремизил меня ваш папенька! Вот уж не ожидал такого коварства!

– Он у нас всегда такой. А только вы не унывайте, – отвечала невеста. – Его тетенька Дарья Вавиловна разбила в мыслях. Потом я научу вас, как можно сделать, чтобы он нам после свадьбы еще кое-что дал.

– Ну, после свадьбы уже все равно что после смерти покаяние.

Очутившись на улице, Никифор Иванович сказал сыну:

– А ведь если разобрать, то хорошо, что и это-то старик дает. Пять тысяч триста да шуба, да триста ты раньше взял.

– Подите вы… Вы потому так рассуждаете, что вы без понятиев к жизни, – откликнулся сын. – У меня теперь в Питере с рестораном будет заминка. Как я на эти деньги себе и квартиру, и ресторан, и права скопирую! Знаете, что такое ресторан?

– Ну, не ресторан, так трактир… маленький трактир… По одежке протягивай ножки. И от маленьких трактиров люди живут. Все-таки лучше, чем прислугой в людях жить.

Мать Флегонта и тетка Фекла шли по деревне, шагая по снегу, в полном восторге от сделанного им в доме Размазова приема, и тетка Фекла говорила:

– А уж как живут! Боже мой, как живут! Вот дом-то! Вот горницы-то! Не горницы, а рай красный. Хоть недельку бы пожить в таких горницах. Сама старуха Размазова лежанку мне свою изразцовую показала: вот, говорит, где я свои кости покою.

– А серебра-то в стеклянном шкафу у них сколько! – подхватила мать Флегонта. – Видела? Это ведь серебро.

– А мне Елена Парамоновна целый платок гостинцев домой навалила, – хвасталась Таня. – Я думала, что она фря, спесивая, – нет, ничего. Накануне свадьбы у них свадебная баня утром будет, так в баню с собой звала. «А вечером я, – говорит, – тебе красу свою передам». Если не соврала, то правда.

– А то кому же и передать?! – воскликнула тетка Фекла. – Само собой, тебе. Тебе и следует. Своей у ней сестренки нет – так тебе, сестре жениха.

– Тебе, тебе, Танюша… Больше некому, – добавила, в свою очередь, мать.

Флегонт и его отец пробирались по снегу впереди, и, подойдя уже к своей избе, Флегонт поднял кверху кулак и воскликнул:

– А Нилке Селедкину, мерзавцу, я тоже такую свинью подпущу, что он и не ожидает!

– Ты этого не моги! Ты этого не моги… – остановил его отец. – Брось… Пренебреги, а то он еще тебе что-нибудь нагадит. А вот завтра нам хорошенько потолковать надо, как бы тебя старик еще раз накануне свадьбы не подрезал.

Флегонт, уже успокоившийся насчет приданого, даже испугался этой мысли.

– Все может случиться, от него все станется. А только неужто уж он совсем без креста!..

– Торговый человек… Он свою выгоду гнет. Он весь на проценте. Он ведь и посейчас деньги за процент дает: кому под покос, кому под лен… лавочнику в Покрове под дом дал, мельнику в Завьялове под мельницу.

– Нет, уж теперь накануне свадьбы если он у меня хоть рубль ужиливать начнет – тогда я и к венцу не поеду, – твердо сказал Флегонт.

– А ведь не поедешь, так тысячу-то рублей, что взял, должен будешь отдать и шубу тоже отдать, – возразил ему отец.

– А не отдам – вот тебе и весь сказ.

– Да ведь ты расписку выдал ему.

– Ну и пусть ищет. А что с меня взять? Пускай подает в суд… Я прислужающий и ничего больше. У меня только жалованье да что на мне. Ну и пусть суд из жалованья вычитает, а тысяча-то рублей у меня в кармане. Да нет, он не посмеет. Куда он тогда с дочерью-то? Ведь везде уж огласка. Скандал! Одно разве – Селедкин. Ах, Селедкин, Селедкин! Как он мне сбил цену! – еще раз воскликнул Флегонт.

– Пощупай деньги-то… В кармане ли? – сказал Никифор Иванович сыну.

Тот тронул себя за карман и отвечал:

– Здесь. Лежат, голубчики.

Флегонт и его семья попрощались с теткой Феклой, которая жила дальше, и стали входить к себе на двор, а затем застучали в окно избы. Им отворила старуха соседка, которая караулила дом во время их отсутствия.