Флегонт ходил каждый вечер к невесте. Ему сопутствовал дружка его Нил Селедкин. Селедкин занимал девушек, гостивших у невесты, приглашенных для шитья: балагурил с ними, пел им песни, рассказывал анекдоты из трактирной жизни московских половых и гостей-посетителей, показывал, как половые подставляют пьяным на стол порожние бутылки, а потом при расчете требуют за них деньги, как за выпитые.

– Как это хорошо так мошенничать! – заметила ему одна из девушек. – Неужто и вы так же делаете?

Селедкин подумал и отвечал:

– Да отчего же-с иногда не попользоваться, если гость незнакомый? Ведь он все равно деньги растеряет. А ему вперед наука – не нализывайся, держи себя в аккурате.

Органчик под часами на подзеркальнике то и дело наигрывал разные пьесы. Под него Селедкин плясал казачка, трепака. Составлялся и кадриль под звуки органчика. Иногда принимали участие в кадрили и жених с невестой, но редко. Елена Парамоновна не любила танцев. Она была слишком грузна для них.

Размазов почти все время присутствовал тут же, всегда без пиджака, в расстегнутой жилетке, неслышно ступая по полу войлочными туфлями или валенками. Он то и дело тяжело вздыхал и ворчал, ворчал без конца. Ворчал, что девушки по полу обрезками и ватой сорят, ворчал, что много всякой провизии идет. Последнее делал он после каждого обеда, ужина, чаепития. К чаю каждый день пеклись домашние булки, крендели, оладьи или молочные блинчики. Оладьи и блинчики подавались к чаю холодными.

Ворчаньем своим Размазов приводил в немалое смущение гостей.

Кончится, например, обед, Размазов икнет, перекрестит рот и спрашивает дочь:

– А буженины-то у нас, я думаю, уж немного осталось?

– Нет, там есть еще порядочно, – отвечает Елена Парамоновна.

– Знаю я это порядочно-то! А давно ли борова закололи! Страсть, что всякой провизии теперь идет…

За чаем он говорил:

– А сахарок-то у нас того… Теперь, поди, больше двух фунтов в день идет… Тает, тает и тает.

– Ну где же больше двух фунтов! Уж скажете тоже… – возражает дочь.

А гости после этого стесняются пить внакладку и берут для прикуски самые маленькие кусочки сахару.

За ужином снова. Подают, например, за ужином жареного судака или леща, и Размазов начинает:

– Судака-то у нас сколько осталось? Ведь я в дороге два пуда купил да леща тридцать фунтов. Ты, Алена, самого крупного не вороши, он к свадебному пиру куплен, зря его скармливать не след. Его повар сварит да убирать будет гарниром.

– Господи, да неужто я, папашенька, не понимаю! – отвечала невеста.

– Но чего, я думаю, всего больше у нас стравливается, так это крупчатки, – продолжал старик. – Ведь изо дня в день то пироги, то булки, то оладьи. Сколько душ кормим!

– Ну уж… Что уж… Чего тут!.. Ведь свадьба… Охота на все ахать!.. – добродушно возражала ему старуха жена. – Дочку родную замуж выдаем. Один раз праздник…

– Нет, два… Второй раз уж выдаем.

Старика Размазова в его сетованиях поддерживала только сестра его Дарья Вавиловна Утюжкова, гостившая у него дня три.

– Ведь не в жалости дело, Мавра Алексеевна, – возражала она невестке. – Братец не из жадности говорят, а просто из-за того, что провизия эта иногда зря идет, без всякого толка. Ну к чему такую уйму всякого добра печь? Работник с работницей потом все и сжирают.

– Полно вам попусту каркать-то, тетенька, – останавливала ее невеста. – Где же уйма-то? Никакой уймы нет. А стряпается всего много, потому что ртов много.

– Да рты-то зря… Рты-то эти без пути…

– Нельзя же свадьбу без гостей играть. Ведь вот вы гостья – и рот. Так и другой.

– Я тетка тебе, я родная тетка. Как ты можешь меня к другим приравнивать!

– Очень просто…

– Брат, да заступись. Какую она имеет собственную праву в твоем доме!

– Ш-ш… Довольно… Чего вы! Будет… Достаточно… – машет рукой Размазов.

Нила Селедкина Размазов принял сначала очень сурово, подавал ему вместо руки только два пальца, а потом привык к нему и даже полюбил его за веселый нрав, ухарские шутки, прибаутки и в особенности за пляску. Теперь почти каждый вечер, как только на Размазова находил слегка веселый стих, он тотчас же говорил Селедкину:

– А ну-ка, московский франт, сделай дробь.

И Селедкин делал дробь, то есть плясал под звуки органчика казачка, семеня ногами.

Старик улыбался и кричал:

– Вприсядку! Вприсядку теперь! Делай!

Селедкин заканчивал присядкой.

– Летом к Макарью на ярмарку поезжай, в хор поступай… – говорил ему в поощрение старик.

– Прислужающим около гостей в трактире быть выгоднее, Парамон Вавилыч, – самодовольно отвечал Селедкин. – Плясуна гости только поят, а прислужающему на чай в руку дают. Что же касается до выпивки, то половой всегда может после гостя попользоваться. Хорошему слуге только не полагается оного малодушия – вот в чем сила.

Старик похлопал его по плечу после такого ответа и сказал:

– Молодец!..

Затем Флегонт заметил, что Размазов довольно долго шептался с Селедкиным в углу комнаты, когда он, Флегонт, сидел около невесты. Флегонта это очень заинтересовало.

– О чем это вы шептались? – спросил Флегонт своего дружку, когда тот отошел от старика.

– Да так… об разном… – уклончиво отвечал Селедкин.

– А все-таки об чем? – настаивал Флегонт.

– Да говорил я ему, какой ты счастливец… Как он тебя осчастливил, что вот в люди выводит, прямо на рельсы ставит.

– А еще что?

– Ну и все этакое… А больше ничего.

Флегонт все ждал, что старик Размазов перед свадьбой пригласит его родню к себе на чай, но Размазов ни разу не обмолвился об этом. В семье Флегонта уж роптали на это, хотя и признавали превосходство Размазова над собой, что он, тысячник, не ровня им, беднякам.

– Сына женим, на носу свадьба, а ни разу еще не были в семье невесты, – говорил обиженным тоном отец Флегонта. – Соседи-то смеются уж над нами.

Тогда Флегонт за три дня до свадьбы прямо уж приступил насчет этого к старику Размазову. Он пришел к Размазовым в обеденную пору один, без Селедкина, отвел старика в сторону и сказал ему:

– Батюшка с матушкой в обиде насчет того, что ни разу еще не были со мной у вас. Безо зва прийти боятся к вам, а вы ни разу еще ничего не сказали насчет оного происшествия. Не знают даже, как живет невеста, как двери к ней отворяются.

Старик отвечал не вдруг и почесал затылок.

– Да что ж, приглашай, – проговорил он. – Интереса-то только им не будет. Приводи.

– Можно сегодня вечером, к чаю?

– Приводи сегодня вечером.

– Я уж и сестру Таню, и тетеньку Феклу Сергевну…

– Только не дядю Наркиса. Ну его… Скандалист. На всю деревню срам поднял.

– С дяденькой Наркисом мы и сами теперь не видимся. Бог с ним. Я ему даже суленого сукна на спинжак не преподнес.

– Ну, приводи сегодня к чаю отца с матерью, приводи сестру, приводи тетку, а больше уж никого не надо. Довольно.

– Приведу-с. Хотя они вам и не ровня, а все-таки неловко, когда родня жениха ни разу в доме невесты не побывала.

Флегонт поблагодарил и поклонился.