Через полчаса Размазовы и Флегонт уезжали с постоялого двора. Хозяин, кудрявый половой и повар Барабаев, вышедши на крыльцо, усаживали их в сани. Два каких-то мужика в рваных полушубках держали для чего-то размазовских лошадей под уздцы, хотя лошади были смирны, как овцы. Повар оказался очень любезным кавалером, закутывал ноги Елене Парамоновне и сказал ей:

– Если прикажете, сударыня, то я даже хорошего гармониста для танцев могу предоставить вам. Он товарищ мой, в восьми верстах от нас… Со мной вместе сюда на побывку из Москвы ехал. Из запасных писарей он. А раньше при дяде во фруктовой лавке учился. Он за милую душу поиграет. Только из-за угощения. Гармония у него что орган.

– Я не знаю, как папенька… – скромно отвечала вдова, облизывая губы.

– За милую душу, так отчего же?.. Милости просим, – отвечал отец.

– А для чаю я дома печенья наготовлю, – шепнул повар Флегонту.

– Спасибо, товарищ, – отвечал тот, пожимая ему руку. – На свадьбе потанцуем.

На свадьбу Размазов звал и хозяина постоялого двора Худоплясова, на что тот ответил:

– Ваши гости… Не преминем.

– Ну, трогай! – раздался возглас.

Перед Размазовым стояли два мужика без шапок, чесали затылки и просили:

– Дозвольте поздравить с женихом и невестой, Парамона Вавилыч…

Только тут сделалось понятно, почему они держали под уздцы лошадей.

Флегонт вынул из кармана пятиалтынный и сказал:

– Вот вам… Выпейте…

Лошади тронулись, перебежали площадь и поехали по длинной улице Кувалдина, почти безлюдной, так как вся жизнь посада сосредоточивалась на торговой площади. Здесь еще больше, чем в той деревне, где жил Флегонт, многие избы походили на городские дома. Добрая половина изб была о двух этажах, почти все были с мезонинами или с жильем в крышах. Не обшитых тесом почти совсем не было. Избы пестрели самой разнообразной окраской. Попадались голубые постройки, розовые, зеленые, но желтый цвет преобладал. В крайних случаях были уж хоть ворота и ставни у окон окрашены. Посад Кувалдино был также с мужским отхожим промыслом, а потому по улице если кое-где и можно было видеть обитателей, то женщин и детей. Попался только один мужчина – старик в серой нанковой чуйке, опоясанной кушаком, и в желтых рукавицах, который и раскланялся с Размазовым, сняв с себя шапку.

– Здравствуйте, дедушка Панфил! – крикнул ему Размазов и прибавил про него: – Колбасник, хороший колбасник. Когда-то в Питере живал, а теперь на покое. Вот кого следовало бы позвать колбас-то поделать. Дать ему боровка – он и намастерил бы всякой всячины.

– Куда вам! – откликнулась Елена Парамоновна. – Ведь он из боровка-то уйму понаделает всего, а потом и заваляется. Лучше же сколько надо колбас в дороге купить.

У выезда из посада был еще постоялый двор с двумя-тремя повозками около кормушек. Постоялый двор этот был с длинной мачтой, неизвестно для чего торчащей из двора; на мачте сверху вертелся флюгер в виде железного петуха, а под петухом развевался узенький красный флаг. Со двора также вылезала окрашенная в светло-зеленоватый цвет голубятня, а на балкончике ее стоял пожилой мужчина в пальто и гонял кувыркающихся в воздухе голубей, самым усердным образом размахивая шестом, на котором был привязан конский хвост и несколько разноцветных полосок ситцу. Размазов и про него сказал:

– Сам хозяин. Когда-то тоже питерский. Старик – яд до голубей. Здесь двое голубятников. Он и псаломщик Алексеев. Алексеев, кроме того, и петушатник. У него бои бывают. К нему из города петушатники со своими петухами приезжают.

От Кувалдина до уездного города было верст двадцать с чем-то. По пути попались две деревни и какой-то завод под самым городом с длинной кирпичной трубой.

– Приедем в гостиницу, там нам к обеду только ушки заказать похлебать, а остальное свое есть, – сказал Размазов, подъезжая к городу. – Тут уху хорошую варят.

– А не лучше ли, папашенька, вам, не заезжая в гостиницу, разменять в конторе у жида билет процентный? – возразила Елена Парамоновна. – Разменять, да нам деньги и дать. Я это к тому говорю, что вы в гостинице за едой размаетесь, захочется вам отдохнуть – вот день и пропал. Нынче день короче куриного носа. И так-то уж приедем под сумерки.

– Эк вам эти деньги! – кряхтел старик.

– Позвольте-с… Елена Парамоновна правильно рассуждают, – вступился Флегонт. – Когда деньги у нас в руках – мы сию минуту после хлебова и пойдем с ней за закупками, а вы почивайте спокойно. А то потом сразу темно, так какие же закупки?

– Вишь ты какой! Материю-то ей для платья я хочу сам закупить.

– Извольте… Материю для подвенечного платья на утречко оставим, а ведь у нас и без материи этой уйму что покупать. Вернемся вечером в гостиницу, с собой покупки принесем, все вам честь честью покажем. А завтра только платье. А то нам завтра засветло отсюда не выехать, – уговаривал старика Флегонт.

– Да ведь над нами не каплет, – был ответ.

– Не каплет, это точно. Но зачем же зря проедаться в чужом месте! Лишний расход, Парамон Вавилыч…

– Ах, какая тебе забота приспичила насчет моих расходов! Какой жалостливый нашелся! – упрямился старик. – Ты бы пожалел меня тогда, когда я деньги тебе выдавать буду, и скостил бы половинку.

– Не упрямьтесь, папаша. Ей-ей, так лучше. Поедем сейчас прямо к еврею этому и разменяем деньги, – уговаривала отца дочь. – А то может случиться, что позднее еврея не застанете. И что ж мы без денег делать будем?

– Есть у меня деньги, есть столько-то, чтобы вам на расходы дать, – объявил старик.

– Мне, папашенька, непременно надо на расходы триста. Меньше я никак взять не могу, – объявил Флегонт. – Так вы и знайте.

– Уж и триста! Ведь пятьдесят рублей получил, – сказал старик.

– Ну, двести пятьдесят.

– И эти деньги найдутся.

– Позвольте… Откуда же?.. Откуда, если вы третьего дня еще уверяли меня, что у вас только две серии и что вам надо менять процентный билет.

– Мало ли что уверял! А вот теперь нашлось.

– Удивительно! – пожала плечами Елена Парамоновна. – С какой же стати вы жениха-то мучили третьего дня?

Старик промолчал.

– Смотрите, папашенька, мне не меньше двухсот пятидесяти надо, – заметил Флегонт.

– С какой стати двести пятьдесят-то, если шубу решил покупать в Питере? – проговорил старик.

– Опять на попятный двор. Да ведь уговор был, чтоб мне триста в задаток получить. Нет-с, я меньше трехсот не возьму.

Стали выезжать в город. Показались покривившиеся заборы, вросшие в землю деревянные лачужки с разбитыми стеклами, заклеенными бумагой. Кое-где стояли покривившиеся столбы с фонарями. Наконец попался внушительный кирпичный неоштукатуренный острог.

– По-настоящему ведь мне надо и новое двуспальное одеяло, – вдруг вспомнила Елена Парамоновна.

– И халат для меня свадебный. Халат-то не забудьте, – напомнил Флегонт.

Старик тяжело вздыхал.

Въехали на торговую площадь. На площади высилась церковь.

– К гостинице держи! – скомандовал старик Размазов работнику.