Гостиница, куда приехали Размазов с дочерью и Флегонт, была тот же постоялый двор, но имелись номера для приезжающих, и был стряпун на кухне, умеющий хорошо делать селянки и печь дутые пироги; им отвели комнату с двумя кроватями без белья и с диваном. Старик Размазов говорил Флегонту:

– Чего ж нам шириться на одну-то ночь! Я на кровати, дочь – на другой, а ты на диване прикурнешь.

Заказали уху и дутые пироги. Город был при реке и славился рыбой.

– Да работника покормите. Овса и сена лошадям отпустите, – приказал Размазов коридорному в пиджаке, в распахнутые полы которого виднелась красная вязаная гарусная фуфайка.

Пока приготовляли уху и пироги, жених и невеста опять приступили к старику с просьбой о выдаче им денег.

– Да дайте хоть похлебать-то прежде спокойно! – закричал на них тот, но дочь не отставала от него.

– До обеда лучше, папенька, – доказывала она. – А после хлебова размаетесь и закричите: «Да дайте отдохнуть спокойно!» Нет, уж вы выкладывайте деньги. Надо же когда-нибудь отдавать.

– Мне хлопот много… – поддерживал невесту Флегонт. – Мне сейчас же после хлебова бежать по лавкам надо. Ведь, кроме даров своим, мне ларец для невесты купить требуется.

– Какой такой еще ларец? – спросил старик, и при этом Флегонт заметил, что голова и руки старика стали трястись.

– Ларец, из которого невеста будет оделять дарами девушек, которые придут ее повеличать перед венчанием. Меня девушки-то и просили.

– Да нешто она девушка? Она вдова… Никакого ларца, стало быть, и не надо.

– Как же не надо, если обычай такой есть, – сказала Елена Парамоновна.

– И наконец, это ведь я от себя, из своих денег. Это мой подарок невесте, – прибавил Флегонт. – Тут мыло, помада, булавки, белила.

– Из своих денег! Откуда у тебя свои? Ты с меня же теребишь! – еще громче закричал на него старик.

– Чего вы кричите-то! – остановила его дочь. – Только срам себе делаете. Работник всем расскажет, что свадьба приехала за закупками, а вы на всю гостиницу кричите, что вам денег жаль. Хорошую вы о себе славу в дороге пускаете. Спросят: кто такой. Скажут: тысячник Размазов. Хорош тысячник!

Слова дочери подействовали. Старик был тщеславен.

– Нате… Берите… Но не люблю я, когда ко мне в душе пристают, – проговорил он и стал доставать деньги, но прежде всего подошел к двери и запер ее на крючок. Затем он расстегнул жилетку, фуфайку под жилеткой, ворот ситцевой рубахи, вытащил из-за пазухи мешочек, надетый через шею на шнурке, и уж из мешочка стал вынимать деньги. Появились сторублевые и четвертные бумажки, серии.

Флегонт не мог, чтобы не сказать:

– И уверяли, что у вас денег нет! Верь после этого!

– А ты не ахай. А то я совсем ничего не дам – я этого терпеть не могу, – огрызнулся на него старик. – На вот… – сунул он дочери сторублевую бумажку. – Но без меня материю на платье не покупай. А то ты натранжиришь. Завтра материю купим. А тебе? – вопросительно взглянул он на Флегонта.

– Мне, как обещано, триста. Пятьдесят рублей получил, стало быть, еще двести пятьдесят.

– И никогда я этого не обещал. Все ты врешь. Ну да вот… бери две с половиной сотни… – сказал старик, протягивая Флегонту деньги, но тотчас же отдернул их и прибавил: – Двадцать рублей надо вычесть. Двадцать рублей ты от себя на подвенечное платье посулил.

Флегонт пожал плечами.

– Вычитайте, – сказал он. – У меня слово – закон. Что обещал, от того не отступлюсь.

– Не вычитайте, папаша, не вычитайте! – воскликнула Елена Парамоновна. – Ну как вам не стыдно!

Но старик уже вычел.

Флегонт торжествовал, что он хоть двести-то восемьдесят рублей получил полностью. Таких денег в руках его еще никогда не бывало. Он бережно убрал их в щегольской лакированный бумажник и спрятал в карман. С каким удовольствием хлебал он поданную уху из какой-то очень костлявой рыбы и заедал ее дутым пирогом! В голове его мелькали предстоящие закупки: сукно для отца и дяди, воротник на шугай матери. Елена Парамоновна зато очень мало ела.

«Подвенечные сапоги непременно белые, – думала она. – Хоть один раз их все-таки тогда и придется надеть, но непременно надо белые купить. Вот цветы белые уж мне не приходится надевать, потому что я вдова, а не девушка».

Парамон Вавилович поел и тотчас же стал зевать. Флегонт встрепенулся.

– Ну, вы отдыхайте, папашенька, а я пойду с Еленой Парамоновной, – сказал он.

– Да, да… Пора. А то сейчас и смеркнется, – засуетилась та и стала одеваться.

– Деньги-то только не очень транжирьте. Поберегайте деньги… – говорил старик, залезая на не покрытую простыней перину и укладывая в изголовье свою подушку.

А Флегонт и Елена Парамоновна уж уходили из номера.

– Вот с деньгами-то не любит расставаться, – говорил невесте Флегонт про старика.

– Всегда такой. Деньги отдавать ему – нож вострый, – отвечала Елена Парамоновна.

– Как уверял, что у него дома денег нет, придумывал менять какой-то процентный билет, а денег оказалась уйма.

– Всегда такой. Насчет денег вы ему никогда не верьте.

Флегонт и Елена Парамоновна тотчас же взяли извозчика, стоявшего у подъезда.

– В гостиный! Дуй белку в хвост и в гриву! Хорошо получишь! – скомандовал Флегонт и обнял Елену Парамоновну за талию.

Та так и млела.

– Послушайте… На Масленой мы будем в Петербурге вокруг гор кататься? – спрашивала она жениха.

– Всенепременно-с. Первым делом. Даже лихача в голубой четырехугольной бархатной шапке возьму и вожжи светло-синие. А себе бобровую шапку куплю.

– Голубчик… – нежно выговорила вдова. – Как я вас любить-то буду! И в театр? – задала она вопрос.

– Обязательно-с. А около гор все балаганы обходим.

Вот и гостиный двор – каменный, одноэтажный, приземистый, с желтыми закопченными стенами. Первое, что бросилось в глаза, – часовня около ворот с множеством зажженных свечей перед образами, а затем большая иконная и киотная лавка.

– Прежде всего я халат куплю вам, голубчик, и парадную с шитой грудью сорочку под фрак, – объявила вдова. – Это уж всегда жениху от невесты полагается. Какого цвета вам халат купить? Хотите синий? Синий вам будет лучше к лицу.

– На ваш выбор и вкус полагаюсь. Держи налево у лавки. Вот где одежа-то на вывеске намалевана, – приказал извозчику Флегонт.