Старик Размазов с дочерью и Флегонт выехали из дома в город рано утром, как только рассвело. Выехали они в широких санях с кибиткой, на паре сытых размазовских лошадей. Под кибитку, на прикрытое ковром сено, уселись старик Размазов и его дочь. На облучке, лицом к ним и рядом с кучером, уселся Флегонт. Он был в белом кашне на шее, выглядывавшем из-за барашкового воротника, и в шапке, надетой набекрень. Старик был в лисьей шубе, опоясанной красным кушаком, и в картузе из котикового меха. Укутанная в ковровый платок и пальто с широким куньим воротником, Елена Парамоновна, сев в кибитку, говорила Флегонту:

– Вам бы взять мой серый платок и ноги укутать, а то холодно будет.

– Любовью согрет буду-с… – отвечал ей Флегонт, полный восторга, что старик Размазов не надул его и едет в город за разменом денег и за покупками.

Их провожали пришедшие на двор к Размазову отец Флегонта и Нил Селедкин. Нил Селедкин просил Флегонта купить ему в городе белые перчатки, а Никифор Иванович говорил сыну:

– А на пиджак мне не покупай черного, а что-нибудь эдак с искрой. Да уж привези и на жилетку что-нибудь по темному травками. Один раз ведь женишься-то, так уж можно отца потешить.

Старик Размазов услыхал это и сказал:

– Много вы сыновей ваших тешите! Вон у брата твоего эдакий скандал с сыном из-за жены! Срам.

– За родню свою, Парамон Вавилыч, никто не ответчик, – отвечал Никифор Иванович. – А я если прошу, то для себя. Да и вам приятнее будет, если отец вашего жениха будет чисто одемшись под кадрель сыну. Ты, Флегонт, уж и картуз ватный привези мне, – шепнул он. – Ну что тебе стоит!

– Готово? – спросил Размазов. – Можно трогаться?

– Сейчас, сейчас, папенька. Федосья должна корзинку с пирожками принести, – откликнулась дочь. – Да захватила я еще курицу вареную. Федосья! Что ж это она?

С крыльца сбежала Федосья со свертком в руках.

– Веревочку насилу отыскала, чтобы кошелку-то в дерюжку завязать, – говорила она и стала укладывать принесенное в сено и забормотала: – Не забудьте уж Федосью от жениха с невестой по платочку удовлетворить.

– От меня платок будет, можешь быть покойна, – сказал Флегонт. – Вы, папаша, билет-то процентный взяли ли, чтобы на деньги разменять? – обратился он к Размазову.

– Дались ему эти деньги! Вот не может успокоиться-то! – досадливо отвечал старик.

– Никифор Иваныч, подтяни-ка малость чересседельник у лошади, – попросил работник у отца Флегонта. – Вот так… спасибо. А сынок твой женишок за это и обо мне насчет свадебного платочка вспомнит.

– Получишь, получишь. От меня все получат по платку. Я не сквалыжник, – объявил Флегонт. – Женюсь, так уж все будут чувствовать.

– Ну, вот спасибо. Трогать, что ли? – спросил работник.

– Трогай, – отдал приказ Размазов. – Да из ворот-то выедешь, так сворачивай легче. У Еремеевых канава… Как бы не попасть в канаву.

Лошади, слегка побрякивая бубенчиками, тронулись.

– Дай бог час добрый! – крикнул вслед отъезжавшим Никифор Иванович.

Ехали по деревне. Мороз был легкий. Небо пасмурно. Летел мелкий снежок. Прохожие мужички снимали шапки, бабы кланялись, ребятишки кричали:

– Эво, жених с невестой едут!

Проходившая с ведрами на коромысле девушка крикнула:

– Не забудьте, Флегонт Никифорыч, булавочек девушкам привезти! Да шильце, мыльце, белое белильце. Мы придем невесту повеличать.

– Будет, будет. Все будет. Я люблю, чтобы все было в точку!.. – крикнул Флегонт.

За околицей деревни стояли кое-где ветряные мельницы и толчеи, гумны, рига, затем пошел пустырь, торчали черные обгорелые пни среди выросшего уже после пожара кустарника.

– Заяц… – указал работник с козел, ухмыляясь. – Эво, как скачет!

– Где? Где? – с беспокойством спросила Елена Парамоновна и, увидя в стороне зайца, прибавила: – Хорошо то, что дорогу нам не перебежал.

Часа через два приехали в село Кувалдино.

– Заезжай на постоялый… – приказал работнику Размазов. – Надо узнать, какой такой здесь повар приехал из Москвы. Кстати, чайку напьемся, а ты дашь сена лошадям.

Проехав по торговой площади с весами и торговыми лавчонками, лошади остановились перед двухэтажным домом с широким крыльцом, над которым высилась красная вывеска, на которой белые буквы гласили: «Постоялый двор кушанья лучших водок и наливок». У крыльца справа и слева были кормушки для лошадей, и около них стояли крестьянские возы с сеном, с мешками, наполненными чем-то. Тут же топтались владельцы их в желтых рукавицах и переругивались между собой.

Некоторые мужики узнали Размазовых и кланялись им. Размазовы и Флегонт вышли из саней, поднялись на крыльцо и вошли в дверь между двумя вывесками с изображением самоваров, расписных чайников и кусков ветчины на блюдах, в которую были воткнуты вилки. На них сильно пахнуло перепрелым запахом водки и пива. Комната была большая. В глубине была стойка. За столами сидели распоясавшиеся мужики и пили чай и пиво. Перед стойкой куражились какие-то два полупьяных молодца в бараньих чуйках, опоясанных красными кушаками, и один из них кричал буфетчику:

– Отчего английскую горькую не держите?! Обязаны держать, коли здесь питерские проезжающие водятся. У нас воображение, чтобы лимонад-газес с английской горькой выпить.

Хозяин постоялого двора, приземистый, с широкой бородой, пожилой мужчина, в черном кожаном пиджаке на овчине, тотчас же выскочил из-за стойки и заговорил, кланяясь:

– Парамон Вавилыч, редкий гость. И с дочкой… Пожалуйте наверх на чистую половину. Вот тут по лесенке… Да никак и женишок при вас? Я слышал, третьего дня еще слышал… Можно поздравить?

– Есть тот грех… Нашли молодца… – отвечал Размазов, подавая хозяину руку. – Он самый… Жених и есть… Парень ничего бы, только до денег уж очень охоч.

Хозяин повел Размазовых и Флегонта по лестнице во второй этаж. Флегонт обернулся и в одном из молодцов, куражившихся перед стойкой и требовавших английской горькой, узнал Скобцова, того самого приказчика из рыбной лавки в Петербурге, которого ожидали на побывку в деревню, а сам Флегонт прочил себе в дружки. Флегонт, однако, не вернулся к Скобцову, а прошел за невестой наверх.

Верхняя комната была чище нижней. На окнах висели кумачовые занавески, на стенах – олеографии в дешевых багетах, столы были покрыты красными салфетками, и на каждом из них стояло по опрокинутой полоскательной чашке. Посетители сидели только за одним столом. Их было двое, они напоминали собой торговцев, сидели друг против друга и молча усердно пили чай, поставив блюдечки на руки и облокотясь локтями на стол. На одном была серебряная часовая цепочка, надетая через шею и свесившаяся по жилету, другой отличался ярко-желтым фуляровым платком, которым была повязана шея.

– Чайку, разумеется? – спрашивал Размазова хозяин, подвел гостей к столику у окна и сдернул с него салфетку, прибавив: – Прошу покорно садиться. А скатертку сейчас чистую подадут.