Съев ложки три, Денис отложил ложку и сказал Никифору Ивановичу:

– Сем-ка я вас, дяденька, попотчую. У меня московская полубутылочка есть.

Он вышел из-за стола, направился, где висело его пальто, и вынул из кармана его полубутылку водки.

– Угощения выпить можно, – отвечал отец Флегонта, – а только сам-то ты не разводи хмель на старые дрожжи. Танюшка, дай сюда рюмку, – отдал он приказ дочери.

Денис в это время вынул из кармана складной штопор и с присущей московским половым ловкостью откупорил полубутылку.

– А вы нешто предполагаете, дяденька, что я пьяница? – спросил он. – Вовсе нет. А коли я ночью выпил, то был раздражен. Раздраженный человек всегда выпьет. Я получил письмо. Такое письмо, которое меня за сердце ухватило.

Он налил рюмку. Никифор Иванович выпил и отвечал:

– А ты не всяким письмам верь. Мало ли кто что по злобе пишет.

– Нельзя не верить. Оказательства видел. Срам… Пожалуйте, тетенька, рюмочку.

Флегонтова мать выпила и закашлялась. Флегонт отказался, сказав:

– Не балуюсь я, братан. Ни табаком, ни этим не балуюсь.

– Ну, была бы предложена честь… – обидчиво пробормотал Денис и, выпив сам, сел к столу и опять взялся за ложку.

– За тверезость-то нашего Флегонта Никифорыча и почтили, – с гордостью сообщила мать Флегонта. – Размазов Парамон Вавилыч за него дочку выдает.

Денис поднял на Флегонта глаза и сказал:

– Вот как! Поздравляю. Стало быть, к нему в дом идешь?

– Зачем в дом? Она вдова и на своей воле жила. Получаем на руки приданое и едем в Питер ресторан открывать, – был ответ Флегонта.

– Ну что ж, дай бог.

– Вот на свадьбу милости просим, – продолжал Флегонт.

– Когда свадьба?

– Через десять дней.

– Ну, мне здесь оставлять так долго жену не след. Дня через три мы поедем в Москву, – проговорил Денис. – Ресторан-то уж присмотрел для себя в Питере? – задал он вопрос.

– Нет еще. А ты? Постоялый-то двор у тебя, может быть, только в головном воображении?

– Зачем в головном воображении! Прямо есть на примете.

– Так. Ну а деньги?

– Кое-что внесу. Мне в рассрочку сдают. За Тверской заставой.

– Ну, вот два братана в люди и выйдут в один год, – сказала мать Флегонта Маланья Сергеевна. – Вот и мой голубчик хозяином будет.

Она ласково протянула руку к Флегонту, чтобы погладить его по голове, но он отшатнулся и сказал:

– Чего вам?.. Выпили рюмку и не сидится?

Денис, поправив выпитой рюмкой больную голову, несколько повеселел.

– Раздавим, дяденька, и остатки пополам, – проговорил он, протягивая руку к бутылочке.

– Мне-то ничего, а ты себя-то береги, – отвечал Никифор Иванович.

– А вы меня за пьяницу считаете? Нет, не тот коленкор. Ведь это только отец мой жалится, что я пьяница, зачем вот я все свои достатки в дом не высылаю. А какой интерес все до капельки ему в дом высылать, коли сам он палец о палец для дома не ударит, поработать не хочет и только на невестках выезжает? – рассуждал Денис, выпив вместе с дядей еще водки. – Какой интерес? Кабы жене, я больше бы высылал. Все высылал бы до крошки. А батюшка только лежит да трубку курит.

– Ленив-то он ленив, это точно, – согласился брат Никифор Иванович, – но ведь уж поработал на своем веку. Теперь дети должны кормить.

– И кормим-с. С голоду они не сидят. Но не того им нужно… Завели бы и абажуры, – кивнул Денис на лампу, – но фасону никакого не выйдет у нас. Я вон послал жене байковое одеяло… восемь рублей заплатил… а он у нее одеяло отнял и теперь сам покрывается. Послал я деньги на вторую лошадь по весне, а он сапоги лаковой кожи себе сделал, а жене моей серьги купил, платок… И сказал ей, что это от него… Нешто это приятно? Нет, лучше уж недопьем, недоедим в Москве, а пускай жена в Москве при мне живет. По крайности, хозяйство будет. А то ни там ни тут.

Денис встал из-за стола, поблагодарил за хлеб, за соль и ушел вместе с Флегонтом. Они отправились к Нилу Селедкину чай пить.

Нил Селедкин жил при матери вдове и сестре девице. Брат его также служил в Москве в курятной лавке, но в нынешнем году ушел от хозяина и занялся торговлей курами и дичью вразнос, имел санки и в них зимой развозил товар по знакомым домам.

– Брат сразу на ноги встал, – рассказывал про него за чаем Нил Селедкин. – Покупатель у него все хороший… За лавку не платить, приказчика не нанимать. Все сам. За квартиру платит пять рублей в месяц. Купит себе ситника, колбасы, соленой рыбы, чаю три раза напьется и сыт.

– Ты что же, сюда жениться приехал? – спросил Селедкина Флегонт.

– Я? Зачем баловать! Мы в Москве женимся. Ведь здесь такие королевы, как ты подцепил, на редкость, ну а в Москве за нашего брата где угодно деньги дадут, нужно только хоть какое ни на есть заведеньице открыть.

– Шутка сказать – открыть без денег.

– Найдем деньги, – улыбнулся Селедкин. – В меня одна купчиха в Москве влюблена, мужнина жена, так вот она даст.

– Хорошо, коли так.

– Даст… – подтвердил Селедкин кивком. – Вот у меня ейный подарок. – Он достал из кармана золотые часы, открыл у них крышку и прочитал: – «Другу моему Нилу Ивановичу Селедкину от сердца в руки».

Флегонт сообщил ему, что он зашел просить его быть дружкой на свадьбе.

– С удовольствием. За чем дело стало? – отвечал тот.

– Кстати, и над невестой венец подержишь.

– В лучшем виде.

– Невесте-то надо бы было отдельного шафера, да никого нет из холостых, которые ежели из полированных. Скобцова, правда, ждут из Петербурга.

– Ну, какая же тут полировка! – усмехнулся Селедкин. – Из рыбной лавки. Я не знаю, отчего Размазовы учителя из школы не пригласят.

– Ах, и в самом деле! Ведь он холостой, – обрадовался Флегонт.

Вечером Флегонт и Селедкин были у Размазовых. Флегонт захватил его, чтоб показать Размазову его, как своего дружку, но Размазов принял Селедкина не особенно любезно и вместо руки подал только два пальца.

Решено было, что завтра Размазов с дочерью и Флегонт едут в город.

– Поедем на наших лошадях и в Кувалдине остановимся, – говорил старик. – Сегодня я слышал, что там приехал на побывку к жене какой-то повар из ресторана из Москвы, так хочу подрядить его, чтобы свадебный обед стряпал. Пусть рыбу с украшением сделает, желей и все эдакое. Пятерку, я думаю, за стряпню-то возьмет.

Провожая жениха и дружку, Елена Парамоновна спрашивала последнего:

– Послушайте, Нил Иваныч, у вас фрак-то все-таки есть?

– Московские слуги из трактиров фраков не носят, потому что они на деле в белых рубахах, но вы не извольте беспокоиться, я буду при черном спинжаке и белом галстуке, – отвечал Селедкин.