Проходя через прихожую в комнаты, старик Размазов погасил лампу, чем как бы давал знать, что вечер кончился.

– Что зря-то керосин жечь! – сказал он Флегонту. – А тебе посветим потом, когда уходить будешь. Ты теперь свой человек.

– Я, Парамон Вавилыч, сейчас удалюсь, позвольте только мне те триста рублей, которые вы обещали, – проговорил Флегонт.

Старик обернулся к нему и произнес:

– Нет у меня трехсот рублей. У меня только пятисотенный процентный билет.

Флегонт даже попятился.

– Так как же я-то буду? – сказал он.

– Как был, так и останешься.

– Но ведь мне нужно завтра утром ехать в уезд за покупками.

– Две серии у меня есть. Бери и поезжай с ними.

– Парамон Вавилыч, да разве можно на две серии все покупки сделать! Я должен енотовую шубу купить.

– На кой шут тебе енотовая шуба?

– Позвольте. Не могу же я с такой невестой от венчания в пальто на свином визге ехать. Ведь у моего паль-та только бараний воротник. Елена Парамоновна будут в ротонде на лисах, а у меня пальто на собачьем лае, извините за выражение.

– В моей хорьковой шубе обвенчаться-то съездишь, если уж так… Ну, посуди сам, какую ты енотовую шубу там найдешь? В нашем уезде и мехового-то магазина нет. Романовский полушубок – вот это тамошний товар.

– Мне сказывали… что там скорняк Озубков есть. Он же и портной.

– Брось. Какие у него шубы! А ежели и найдешь, то дрянь, из старого выношенного меха. Лучше же тебе после свадьбы в Питере купить хорошую шубу.

Флегонт всплеснул руками.

– Ах, боже мой! Вы совсем мой план расстраиваете! – воскликнул он.

– А ты зачем строишь планы? – спокойно отвечал старик.

– Но ведь вы обещали мне триста рублей.

– Мало ли что обещал! Думал, что у меня есть деньги, а оказалось, только две серии. Бери две серии, коли дают.

– Вокруг пальца не обернуться с двумя сериями. Ведь это только сто рублей. Мне триста… Триста по обещанному.

– Вот пристал-то! Тогда жди, когда я с дочерью в город поеду. Там я пятисотенный билет разменяю и дам тебе деньги.

– А когда вы поедете, Парамон Вавилыч?

– Ну, послезавтра, что ли. Ведь надо же материю-то на подвенечное платье покупать. Из глотки вы у меня вырываете это платье, прости господи!

Старик сердился.

– Если это верно, что послезавтра, тогда уж лучше подождать, потому мне с сотней рублей дыхнуть нельзя, – скрепя сердце согласился Флегонт, подумал и прибавил: – А две-то серии все-таки сегодня позвольте.

– Зачем же тебе сегодня, коли ты завтра не едешь в город!

– Ах, боже мой, да должен же я рассчитать все и сообразить!

– Какое недоверие! И к кому же? К будущему тестю.

– Осмелюсь возразить, папашенька, у вас ко мне недоверие, а не у меня к вам. Если бы у вас доверие ко мне было, то вы взяли бы да и дали мне пятисотенный билет. На, мол, тебе, Флегонт, разменяй в дороге, а когда вернешься, сдачи мне с пятисот привезешь.

Старик промолчал. Он отправился к себе в спальню, долго копался там, наконец вынес оттуда одну серию и сказал Флегонту:

– Вот тебе. Покуда с тебя и пятидесяти рублей довольно, а в городе остальное получишь.

Флегонт покачал головой.

– Ну что же это такое! – проговорил он. – Сейчас же ведь две серии обещали дать, а теперь только одну даете.

– Бери, бери… Не могу же я сам без копейки остаться. Мне надо завтра лавочнику за овес и за сено платить.

Флегонт пожал плечами и взял одну серию.

– Постой, постой… – остановил его старик, когда он стал прятать серию в карман. – Тут процентов за пять месяцев наросло, так проценты-то ты мне в сдачу сдай.

– Верите совести, всего три гривенника при себе.

– Ну, потом отдашь. «Недоверие»! – передразнил его старик. – Вот видишь, даю серию и даже расписки с тебя не беру, так какое же это недоверие! Напротив, доверие.

Тетка невесты Утюжкова зевала и крестила рот, говоря:

– О! Господи! Как засиделись-то! Спать пора. Где вы меня, братец, положите сегодня?

– Найдем место. Ложись на лежанку. На лежанке постелим, – отвечал Размазов, задул свечи на подзеркальнике и тоже стал зевать. – А тебе шубу самое лучшее в Питере купить. По крайности настоящая будет. Повели-чаться же во время венчания и в моей шубе повеличаешься.

Флегонт стал прощаться. Старик Размазов не задерживал.

– Послезавтра в город-то поедем? – спросил его Флегонт. – Откладывать неудобно.

– Послезавтра, послезавтра.

– А завтра позволите к невесте прийти?

– Приходи, приходи, только насчет денег не приставай, – отвечал старик.

Старуха Размазова при прощании совала ему в карманы пиджака мармеладинки и бормотала:

– А это уж сестрам… Снеси уж им… Чего тут…

Тетка невесты Утюжкова, когда Флегонт прощался с ней, сказала ему:

– Много тебе, молодец, дают за невестой, очень много. Когда мне сказали, то я даже ахнула. За такую цену купца можно было найти, настоящего купца, и не только при енотовой шубе, а даже и дороже.

– Ну вот… Вы еще разбивайте! Только этого недоставало! Приехали в гости, а подвох делаете! – огрызнулась на нее Елена Парамоновна.

Флегонт отвечал:

– Уговор был-с, Дарья Вавиловна. Я ведь с уговора… Люб за эти деньги, так ладно, а меньше мне жениться расчета нет. И себе неудовольствие, и Елене Парамоновне страдание, потому они любят жить на купеческой ноге.

Елена Парамоновна вышла провожать Флегонта в кухню.

– Ворона… Только каркает и папеньку разбивает, – сказала она про тетку. – А насчет шубы папенька правильно говорит: венчаться вы можете ехать в его шубе, а себе купите шубу в Питере. Там дешевле и лучше.

– Ах, боюсь я, что он меня надуть хочет! – покачал головой Флегонт.

– Нет, не надует, – отвечала невеста. – Он только тянуть любит. Но надо не уступать, надо теребить его. Послушайте… Кто же у вас дружкой будет? – спросила она жениха.

– Да кому же быть, кроме Нила Селедкина? Один только Нил Селедкин и есть в деревне из столичных. Надо его просить. Он парень юркий.

– Ведь и надо мной надо кому-нибудь венец держать при венчании.

– А вот Нил и подержит. Я слышал, что Скобцовы на этой неделе сына ждут из Петербурга. Этот не по трактирной части, а из рыбной лавки. Вот еще шафер.

– Только при товаре-то он таком… А селедками от него не будет пахнуть? – спросила вдова.

– Отмоется. Ну, до свидания, моя душечка. До завтра.

Флегонт в первый раз назвал Елену Парамоновну «душечкой».

– Херувим… – сказала она и обняла его.