На следующее утро разговоры о сватовстве возобновились в доме Подпругиных. Часу в восьмом утра, еще при свете жестяной лампочки, отец Флегонта пил чай и говорил сыну:

– Все-таки она годков на восемь постарше тебя, к тому же и вдова, стало быть, ты это должен взять в расчет. По-моему, старику надо так загнуть: «Вы, мол, предоставите мне в Питере трактир с правами, а затем две тысячи рублей денег выложите на бочку». Понял?

– Все понял-с. Но позвольте… Я ведь еще никакой касации к этому делу не сделал, – отвечал сын. – Прежде всего, надо все это обмозговать, обойти, сообразить и все эдакое. А что насчет ее лет – вы это напрасно. Она дама совсем аппетитная, и ее из пятка дамского пола выбросить нельзя.

– Правильно. Но все-таки она вдова и при ней дочь. А это уж цена другая. Поэтому ты обязан требовать у старика, чтоб все на отличку… Танюшку вот замуж будем выдавать… нашу Танюшку… Так чтоб старик и на Танюшку помог.

– Ну, батюшка, это уж вы слишком!

– Пробуй… Наседай… К нам пришли первые, а не мы к ним. С нами заигрывают, так вот ты и должен не просолить себя.

Напившись чаю, Флегонт стал помогать матери мыть посуду Размазовых, взятую вчера для вечеринки, сбираясь эту посуду снести после обеда к Елене Парамоновне. Посуда была хорошая, фарфоровая, расписная. Мать, указывая на эту посуду, говорила:

– Вот женишься на Елене Парамоновне, так и у тебя такая же будет.

– Посуда что! А вот серебра столового и чайного на двенадцать персон непременно выговаривай, – подхватил отец. – Опять же, чтоб и нам хорошие дары были: и мне, и брату Наркису.

После обеда все, по заведенному порядку, прилегли отдохнуть. Лег на лавку близ окна и Флегонт, взяв в руки книжку, чтоб почитать. Флегонт стал уже дремать, как вдруг отворилась дверь и из сеней вошла работница Размазовых Федосья. Она была прифрантившись. Из-под суконной кацавейки спускалась новая ситцевая розовая юбка, на голове был красный байковый платок.

– Или спите? – спросила она, озираясь по сторонам и видя лежавшего Флегонта и прикурнувшую в другом углу на лавке старуху его мать.

– Нет, нет, не сплю я, – приподнялся на одном локте Флегонт и спросил, садясь на лавку: – От Елены Парамоновны?

– Сама от себя, голубчик. Сама к вам пришла. – Федосья стала креститься на иконы и, наконец, поклонясь, произнесла: – Здравствуйте.

С печи свесились босые ноги Никифора Ивановича.

– Что такое стряслось? – спрашивал он.

Протирала глаза и мать Флегонта Маланья Сергеевна, поднявшись с лавки.

– Сама, родные. Сама от себя пришла, – повторила Федосья. – Хозяюшка, здравствуй! – поклонилась она матери Флегонта. – А пришла я к вам, милые мои, чтобы поговорить насчет нашей вдовушки Елены Парамоновны. Очень уж она у нас распалилась на вашего молодца. Да и сокол же он ясный, ваш Флегонт-то Никифорович.

– Ах? Вот ты насчет чего! Ну, садись тогда, садись, так гостья будешь, – пригласила ее мать Флегонта.

Федосья сняла с себя кацавейку, спустила красный платок на плечи и присела на лавку.

– Дело-то вот в чем, – начала она. – Ведь у нас дома-то только и разговора у старика со старухой и дочкой их, что о вашем Флегонте Никифоровиче.

Флегонт самодовольно улыбнулся, махнул рукой и сказал:

– Ну, уж ты наскажешь!

– Верно, верно, умник, – подхватила Федосья. – Я ведь работаю, а сама все слышу. Так вот я убралась сегодня после обеда, а сама думаю: да дай я отпрошусь в лавочку кофейку себе купить, а сама к Подпругиным забегу и расскажу им, что вот так и так, что молодая вдовушка наша так распалилась ихним молодцом, что ей прямо хоть на стену лезть.

– Знаем. А неужто думаешь, что мы сами не знаем? – отвечал с печи отец Флегонта. – Вчера видели, как она за ним как нитка за иголкой… Да и гостинцы все эти всякие, которые присылала.

– Оставьте, батюшка… – остановил отца Флегонт и, обратясь к Федосье, спросил: – Да ты говори толком и прямо, без утайки: Елена Парамоновна тебя прислала, что ли?

– Нет, нет, сама я, сама… Мою это стол в кухне с песком… У нас всегда стол с песком моют. Так старик велит. Мою, а у самой такое в голове: может быть, они думают, что у старика гордость супротив них; может быть, они думают, что вдова наша из купцов себе жениха думает искать, а против Флегонта Никифоровича какое-нибудь лукавство, так пойду я и скажу им, что ничего этого не бывало и чтоб они не робели.

– Да чего ж нам робеть-то? У нас сын на отличку, – опять дал ответ отец Флегонта.

– Ну, все-таки, милые, они тысячники, а вы по крестьянскому обиходу. Так я вот что скажу: не робейте и не сумлевайтесь, а прямо засылайте сватов.

Федосья даже торжественно махнула рукой.

– Спасибо, спасибо, милушка. Мы и сами так думаем. Со вчерашнего думаем, – подошла к ней мать Флегонта и села с ней рядом.

– Посылайте сватов, и тогда сейчас доброму делу быть, – подтвердила Федосья.

– Чем тебя угощать-то, милушка? Вина у нас нет, вчера все выпили, – продолжала мать Флегонта. – Самовар разве поставить да чайком с вареньем напоить? От вчерашнего есть варенье, осталось.

– Нет, уж на сегодня благодарим покорно. На угощение я в другой раз забегу, а сегодня на минуточку только из дома ушла, чтоб сказать вам, что вот так и так, чтоб вы не забыли и сватались. А теперь покуда прощайте. Побегу домой. Сам после обеда проснется и самовар потребует. Ну, прощайте, милые мои.

– Прощай, прощай, Федосьюшка. Заходи в другой раз. Хорошо попотчуем, – говорила мать Флегонта.

Федосья поднялась с лавки, поклонилась и направилась к двери. Флегонт загородил ей дорогу.

– Постой… – сказал он ей. – Ты вот что… Если ты хочешь сейчас получить от меня двугривенный на кофей… Вот он, двугривенный… – показал он. – Так вот если ты хочешь получить двугривенный, то ты признайся. Ведь тебя сюда Елена Парамоновна прислала?

Федосья замялась.

– Говори, говори. Мы ей не передадим… – продолжал Флегонт.

– Не скажешь? – улыбнулась рябым лицом Федосья.

– Гроб… Могила… – Флегонт ударил себя в грудь.

– Она… Вдовушка… – кивнула ему Федосья и прибавила: – Только ты, бога ради…

– Будь покойна. Ну, вот тебе двугривенный, и иди домой. А я через час у вас буду.

Федосья удалилась.

– Какова вдова-то! – воскликнул с печи отец Флегонта. – Сама сваху засылает. Да это не вдова, а купорос какой-то!

– Оставьте, пожалуйста, батюшка, эти слова, – остановил его сын. – В Петербурге нынче все так. Это уж мода такая. А я теперь, в свою очередь, тоже по-петербургски: никаких сватов засылать не буду. А пойду вот сейчас к ней, отнесу посуду, что вчера для вечеринки брали, и прямо признаюсь ей в любви, как в романах, и буду просить ее руки.

– Постой, постой… А как же насчет приданого-то? – остановил его отец. – Ведь надо все выговорить.

– Вот насчет приданого-то – это действительно… – почесал Флегонт затылок.

– Разве насчет приданого уговариваться со стариком мне и брату Наркису пойти? – предложил отец.

– Нет, нет! Вы все перепутаете. Могу и насчет приданого я сам… С Еленой Парамоновной – насчет любви и законного брака, а со стариком – насчет приданого… Это тоже будет по-петербургски. В Петербурге все так. Старик Размазов – человек вразумительный и все поймет, – закончил Флегонт.