Пир начался в пять часов вечера и окончился в полночь, когда было выпито и съедено все угощение. Все было бы хорошо, если бы не два мужика из соседей, ворвавшиеся во время игры в «Гусек» неприглашенными и пьяными. Им поднесли по стакану, но этого им показалось мало. Они стали упрекать Флегонта в сквалыжничестве, назвали лавочника, вступившегося за хозяина, мироедом, старосту хапугой, а дяде Наркису, проживавшему с двумя невестками, мужья которых служили в столицах на местах, делали намеки обвинения в снохачестве. Присутствовавшая тут же молодая невестка Акулина заплакала. Дядя Наркис вспылил и стал требовать, чтобы брат его, отец Флегонта, гнал их вон. Произошел скандал. Мужиков стали выпроваживать вон. Один из них, уходя, подбоченился перед Еленой Парамоновной и насмешливо сказал ей:

– А ты тут чего торчишь, фря вавилонская?

Флегонт и Селедкин вытолкали его из избы.

На улице мужики долго еще ругались около окон Подпругиных.

Часов в одиннадцать вдова собралась уходить и стала прощаться. Флегонт и Селедкин пошли ее провожать, причем несли впереди два фонаря.

Флегонту было очень неприятно, что ему не удалось проводить вдову одному, но он скрепил сердце и ничего не сказал Селедкину.

Когда Флегонт вернулся домой, лавочник и староста играли на медные деньги в орла и решетку, а девушки уж разошлись по домам. Вскоре и лавочник стал сбираться домой, а наконец и староста. Надевая шубу, староста подмигнул и спросил Флегонта:

– Когда на свадьбу-то к себе будешь звать?

– А вот прежде надо найти невесту, – уклончиво отвечал Флегонт.

– Да уж сама невеста тебя нашла, так чего ж тебе?

– Не слыхал я, чтобы меня невеста находила. Какая же это такая?

– Строй дурака-то, строй! Будто мы не понимаем, какая у тебя тут мобилизация происходит. Прощенье просим, господа! За угощение… К нам пожалуйте, – закончил староста и стал уходить, протолкнув жену впереди себя в сени.

Лавочник, уходя, тоже похлопал Флегонта по плечу и сказал:

– Мясоеда еще много осталось. Успеешь…

– Конечно, успеете… – прибавила лавочница. – Нас в десять дней скрутили.

– Коли понадобится, то я для поезжан могу двое саней дать, так и рассчитывай, – прибавил лавочник уж в сенях.

Флегонт ничего не возражал.

Когда все гости ушли, мать Флегонта, убирая вместе с Таней со стола, сказала:

– Какая огласка, господи боже мой! Все в один голос… Как ей быть-то теперь? Я про Елену Парамоновну.

– Да так и будет в этом направлении, – отвечал сын.

– Однако ведь ей-то сватов засылать нельзя. Не полагается.

– Я, маменька, ничего этого не знаю, потому что еще сообразить ничего не могу, – проговорил Флегонт, и так как был голоден, то взял оставшуюся на блюде голову поросенка и принялся есть ее.

– Пуще всего надо тебе не просолить себя, – сказал отец. – Коли на тебя такая облава, то ты должен хорошо у старика для себя выговорить.

– Проси, Флегушка, шубу себе енотовую, непременно проси, – прибавила мать, тоже принявшаяся ужинать остатками колбасы.

– Какая тут шуба! Шуба само собой. А денег надо, денег на трактир, чтоб в Питере трактир открыть, – возразил отец. – Я так рассчитываю, что без пяти тысяч кроме одежи тебе и под венец идти нельзя.

– Позвольте, батюшка… Об этом сейчас рассуждать невозможно. Все мы уставши, а надо на свежую голову. Об этом мы как-нибудь утречком… Да и вообще сообразить надо.

– Нет, я к тому, что ведь такую жену и содержать-то в Питере чего стоит!

– Да-да, – подхватила мать. – Ведь ее, Флегушка, одними щами и кашей харчевать нельзя. Бабенка она балованная, потребует разносолов.

– Бросьте, маменька, на сегодня. Право, голова кругом…

– А уж то, чтобы Парамон Вавилыч нам избу исправил как следует, непременно надо.

– Сами исправим, когда трактир откроем, маменька. А теперь оставьте.

– Правильно, Флегонт, правильно. Прежде всего денег на трактир… – подтвердил отец.

Он уж раздевался, снял сапоги и лез спать на печь.

Флегонт поел, отер жирные руки о голову и стал тушить лампу под красным абажуром.

– А лампочка сослужила свою службу. Даже Елена Парамоновна удивилась, когда вошла к нам, – сказал он и прибавил: – Эти, маменька, лампы теперь во всех графских домах. – Ну-с, утро вечера мудренее. Буду и я спать ложиться. Привык уж по ресторану метаться с утра до вечера, а сегодня у меня ноги просто подломиться хотят от хлопот и суеты – вот я до чего устал.

Он стал стлаться на лавке под образами: принес войлок, байковое одеяло, подушку.

Укладывалась и мать с дочерьми в соседней комнате. Слышно было, как она, крестясь на образа, зевала и произносила:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных! Пресвятая Богородица, помилуй нас… Батюшка Николай…

Раздеваясь, Флегонт думал: «Завтра понесу к Размазову посуду, так надену серую пиджачную парочку и красный галстук. Сегодня Елене Парамоновне очень понравился красный галстук на Селедкине, и она спросила меня: „Отчего вы не в красном, а в синем?“ Красный у меня тоже есть».

Он задул последнюю лампу и лег.

На печи кряхтел и кашлял отец, и вдруг оттуда послышался его голос:

– А что до шубы, то тебе не только шубу енотовую, а и пальто на лапчатом меху для себя выговорить у старика надо.

Флегонт молчал. Перед ним в воображении его проносились картины сегодняшней вечеринки: мелькали танцы, игра в «Гусек», слышались звуки органчика.

«Кажется, все хорошо было, – рассуждал он. – Староста и лавочник вели себя основательно, дяденька Наркис, хоть и любит иногда треснуть, но сегодня не напился. Одно – мужики вот эти пьяные, а то совсем как в купеческом доме».

– Да и для матери-то на пальто хоть беличьего меху выговори у старика, – опять донеслось с печи после долгого молчания.

Флегонт опять ничего не ответил.

Стрекотали надкрыльями черные тараканы, попискивал в углу сверчок.

Флегонт заснул.