Я стоял и смотрел в море, луна таяла, и вместе с нею таяло мое сердце, и по мере того, как темнота окутывала все вокруг, внутри меня тоже разливался мрак, и меня охва тила внезапная печаль и страх перед будущим. Глядя на смутные очертания корабля с мерцающими на нем огнями, я захотел увидеть его разбитым в щепки, и, слыша хриплый смех и голоса этих необузданных головорезов, отзывавшиеся эхом в Спасительных песках, я ненавидел их всех до одного, и к моему горестному унынию и страху прибавлялся еще и гнев. Тут подошла моя леди, встала рядом, взяла меня за руку, и какое-то время мы стояли, ни слова не говоря. Наконец она произнесла:

– Ну, вот и кончилось наше одиночество, Мартин!

– Да!

– И пришло спасение! – сказала она и тихо прибавила: – Разве вы не рады?

Я не нашел, что ответить, потому что теперь понял, что больше всего на свете боялся именно этого. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь грубыми, хриплыми голосами матросов, спускавших на воду шлюпку и грузившихся на нее.

– Господин Адам предложил мне подняться на корабль, Мартин, но скоро рассвет, и я хочу встретить новый день здесь, с вами.

– Я рад, что вы остались, Дамарис.

Я почувствовал, как она еще крепче сжала мои пальцы, потом повела меня к большому камню, что лежал неподалеку, опустилась на теплый песок и заставила меня сесть. Мы сидели рядышком, наблюдая, как лодка причалила к кораблю; потом все вокруг нас стихло, кроме непрекращающегося шума прибоя.

– Мартин, – произнесла она спустя какое-то время, – рождается новый день, и вместе с ним начинается наша новая жизнь! Всего через какие-нибудь несколько часов мы отплывем в Англию.

– В Ангию? Ну конечно же, в Англию! – сказал я довольно уныло, но, чувствуя на себе ее взгляд, постарался скрыть это и придать своему лицу счастливый вид, но это мне плохо удалось, так что, встав передо мною на колени, она обхватила ладошками мое лицо.

– Ведь вы рады? – спрашивала она, едва дыша. – Рады вернуться в Англию… и покинуть это пустынное место?

– Да! – кивнул я, чуть было не поперхнувшись на этом слове.

– Милый Мартин, ну-ка посмотрите мне в глаза! – приказала она. – Ну-ка, говорите сейчас же, о чем вы горюете?

– Моя милая леди, – молвил я, – все это из-за того, что я чувствую себя таким непривлекательным, таким грубым и неотесанным, я недостоин вас, в Англии не место таким, как я. Мне нравится здесь, в этом пустынном раздолье… нравится трудиться для вас, защищать вас, если нужно… Но как я могу выдержать сравнение с вашими утонченными кавалерами, с этими джентльменами, у которых такие изысканные манеры?

Тут она горячо обняла меня и, прижавшись своей нежной щечкой к моей, принялась укрорять меня, осыпая меня поцелуями и называя то «глупеньким», то «милым», то «дурачком», то «любимым».

– Как вы можете сравнивать себя с ними? – воскликнула она. – Да знаете вы, милый Мартин, что… я ставлю вас несравненно выше всех других мужчин, и если вы не женитесь на мне, то я просто не выйду ни за кого другого!

Так она утешала меня, прогоняя мои страхи, и так застал нас рассвет.

– Вот и наступил день! – вздохнула она.

И теперь уже в ее голосе появились грустные нотки, когда она с сожалением обвела взором белые пески Спасительного берега и поросшие деревьями зеленые холмы, возвышавшиеся над ними.

– Ах, я и в самом деле полюбила наш остров, Мартин!

Внезапно в тишине послышался плеск весел, и мы увидели шлюпку, в которой гребли двое матросов, а на корме восседал сэр Руперт Деринг и с ним еще трое джентльменов. Моя леди хотела, чтобы я пошел вместе с нею встретить их, но я покачал головой:

– Идите одна, Дамарис. Мне не о чем говорить с ними. И умоляю вас, не называйте им моего имени.

– Как хотите, милый Мартин, – сказала она, пожала мне руку и удалилась.

Из тени скалы я видел, как они весело спрыгнули на берег и принялись раскланиваться перед нею в самых изысканных позах, приветственно помахивая шляпами, целуя ее руки и проявляя еще тысячу разных любезностей, так что мне даже стало противно смотреть и я отвернулся, но все равно слышал их веселый смех, когда они прохаживались по берегу. Наконец она присела в реверансе и, жестом остановив их, снова поспешила ко мне.

– Мартин, на корабле, кажется, есть раненые, так что я должна пойти к ним. Вы не пойдете со мною?

– Нет, – ответил я. – Пойду в наши пещеры и возьму вещи, которые вы хотели бы забрать.

– Тогда не забудьте мою ложку, Мартин, и табуреточку… хотя нет, постойте… Я хочу вернуться туда, чтобы попрощаться с нашим милым островом. Подождите меня здесь, Мартин.

И она отправилась исполнять свой долг милосердия, оставив меня наедине с моими мыслями, а я думал об Англии и о своей предстоящей жизни там. Я с трудом представлял, как женюсь на моей леди и буду купаться в любви и счастье и как будут мирно идти размеренной чередой мои дни на лоне природы в старом, добром Кенте, который я хорошо знал и любил всей душою. Мысленно я воображал дорогу, вьющуюся меж живых изгородей, журчащие ручьи и медвяные луга, утопающий в зелени поселок и возвышающиеся в лиственном море высокие ворота с каменными колоннами, на которых возлежали спящие леопарды, а за ними широкую аллею с затенявшими ее густыми кронами деревьев, залитыми солнечным светом, которая вела к дому в поместье Конисби-Шин с его широкой террасой, где стояла, томясь в ожидании, моя леди; но нигде я так и не смог увидеть себя. И тут я не мог не вспомнить о долгой ночной дороге, о которой говорил Годби, с ее манящими огнями, и о руках, жаждущих ласки, и в душе моей снова проснулось сомнение и страх, что эта мирная жизнь, эти нежные, трепетные встречи не для меня и никогда не испытать мне таких времен.

От этих мрачных раздумий я пробудился, услышав какое-то хихиканье и смешки, и, оглядевшись по сторонам, увидел сэра Руперта и троих его приятелей. Их роскошный наряд порядком пообтрепался по причине недавних лишений, и тем не менее вид у них был веселый и жизнерадостный, когда они стояли и с любопытством разглядывали меня. Потом сэр Руперт шагнул мне навстречу и без всякого поклона надменно обратился ко мне.

– Чтоб мне провалиться, но какие разительные перемены я вижу! – проговорил он, окидывая пристальным взглядом мой богатый наряд, и мне захотелось, чтобы на мне сейчас оказались мои прежние лохмотья. – Вот ведь любопытные метаморфозы! Грубый, неотесанный Тимон расцвел по повелению Красавицы, Калибан приручен!

Услышав эту остроту, его спутники снова захихикали.

– Сэр, – молвил я, испытывая неловкость. – Я не склонен выслушивать ваши колкости. И если вам все же хочется говорить обо мне, то сделайте милость, держитесь подальше, чтобы я не слышал.

Этот мой протест сэр Руперт отверг высокомерным жестом украшенной перстнями руки.

– Насколько я понял, – сказал он, – вы взяли на себя труд служить леди Брэндон в том печально сложившемся положении, в которое она недавно попала… Ну что же, примите мою благодарность!

– Мне не нужно вашей благодарности, сэр…

– И все же я должен воздать ее вам… от имени леди Брэндон. Более того…

– Хватит, сэр, я хотел бы остаться один.

– Более того, – продолжал он с напыщенным видом, снова сделав надменный жест холеными, белыми пальцами, – я бы хотел, чтобы вы запомнили, что, если леди Брэндон, не имея более подходящей компании, снизошла до несколько дружеских отношений с вами, то тепрь это должно быть забыто и…

– Ах ты, жалкий, ничтожный дурак! – вскричал я, вскочив на ноги. – Убирайся прочь, не то я наподдам тебе крепче, чем в прошлый раз в Конисби-Шин!

– Сумасшедший висельник! – задыхаясь от злости, проговорил он, хватаясь за рукоятку меча, но, когда он высвободил его из ножен, я бросился на него, выхватил из рук меч и плашмя принялся сильно охаживать его и тех его спутников, которые подвернулись мне под руку, пока не услышал крики и увидел направляющегося в нашу сторону Адама и остальных, которые насмешливо скалили зубы. Тогда я переломил меч о колено и поспешил убраться.

Я брел наугад, и глаза мои застилала слепая ярость, но, добравшись наконец до леса и скрывшись там от всякого взора, я бросился наземь и лежал, пока постепенно гнев мой не начал проходить, сменяясь мучительной горечью. Потому что, думал я, я и в самом деле висельник, изгой рода человеческого, побывавший на позорном столбе и под кнутом, всеми отверженный несчастный, на которого сыплются удары жестокой Судьбы. И тогда, будучи, как всегда, слепым глупцом, я принялся клясть этот мир и всех людей, на нем живущих, за исключением своей собственной недостойной персоны. Тут, вспомнив о моей прекрасной леди, которая в своем бесконечном милосердии снизошла до любви к такому человеку, как я, я подумал, что мой позор может лечь темным пятном и на нее, что, поднимаясь до ее уровня, я не могу невольно не утащить ее вниз за собой. Выходя за меня замуж, она отдает все, в то время как я, получая все, в свою очередь, ничего не могу предложить ей, кроме своей недостойной персоны. И теперь действительно казалось, что мои надежды жить с нею в Англии были всего лишь пустыми мечтаниями и что я все это время жил в сказочном раю дураков, и вот…

Тут я поднялся и, решительно наклонив голову и сжав кулаки, тупо уставился впереди себя.

А что, если корабль уплывет без нас?