Солнце уже взошло высоко, и, снедаемый голодом, я направился к нашему жилищу, выбирая окольные тропки, сокрытые от постороннего глаза, страстно желая увидеть там мою леди. Поднявшись на скалу, я выбрался на плато и, миновав кусты, резко отпрянул назад, наткнувшись на ружейное дуло, направленное на меня низеньким хмурым человечком.

– А-а, Годби! – произнес я, насупившись. – Что, так до сих пор и считаешь меня убийцей?

Он уронил мушкет в немом изумлении, потом простер руки и бросился мне навстречу.

– О, друг! – вскричал он. – О, друг, неужели я нашел тебя, наконец? Сколько раз горевал я о тебе и о том, что мог так глупо усомниться в тебе, Мартин! Чтоб мне провалиться на месте! Прости меня, друг! Разрази меня гром, но я раскаиваюсь в том, что подозревал тебя, хотя, если быть откровенным, ты вел себя довольно странно на борту «Верного друга», так что нет ничего удивительного. Но я раскаялся, Мартин, так что… прости, если можешь, бедного Годби…

– С легкостью, Годби! С легкостью и с радостью! – ответил я.

Тут он крепко обнял меня, и слезы побежали по его загорелым щекам.

– Стало быть, мы снова друзья, Мартин, и теперь все в порядке!

– А как насчет меня?

Обернувшись, у входа в пещеру я увидел Адама.

– Как насчет меня, приятель?

– Да?.. А что? – сказал я, скрестив руки.

– Должно быть, я причинил тебе боль, Мартин, треснув тогда по голове рукояткой пистолета?

– Чего можно ожидать от такого пирата, как ты?

– Ну ладно, Мартин, все в прошлом.

– Я понял, ты с самого начала собирался захватить «Верный друг».

– Да, но где доказательства?.. «Верный друг» затонул…

– И уж, конечно, ты приложил к этому руку.

– Ну что ж, и это верно, Мартин, только благодаря этому мне удалось перехитрить Трессиди и спасти жизнь моим людям.

– Ты все время старался одурачить меня в своих нечистых целях.

– И стараться было нечего, Мартин. Дело-то оказалось нехитрое!

– Ты убил множество людей на этом острове.

– Но всегда в честном бою! – сказал он и, как всегда, украдкой, взглянул на меня. – Надо было выбирать – или они, или я. Притом все они были отпетые мерзавцы.

– Вот как ты говоришь?!

– Кто же будет отрицать это? А, приятель?

– Да, действительно. Кто? Ведь ты же, кажется, их всех перебил.

– Мартин, ты что, сомневаешься во мне? Не веришь моему слову?

– Да, сомневаюсь. И исходя из того, что мне известно, отныне всегда буду считать тебя закоренелым разбойником.

– Разбойником? – удивился он. – Нехорошее это словечко! Но лучше уж я буду разбойником, чем глупцом. А вот ты, Мартин, как раз глупец из глупцов, какого еще поискать, потому что затеваешь ссору со своим лучшим другом.

– Другом?! – воскликнул я. – Да Боже сохрани меня от таких друзей!

– Послушай-ка, ты назвал меня разбойником и почти уже назвал лжецом. Это была большая глупость с твоей стороны, и сейчас я докажу тебе это. Сейчас ты увидишь всю глубину своей глупости и доказательства моей дружбы.

– Не надо… Ничего не хочу слышать больше!

– Нет, сейчас ты увидишь! Возьми его на мушку, Год-би, и стреляй, если я прикажу!

– О господи! – простонал Годби, но тем не менее повиновался и прицелился в меня, и я понял, что он не посмеет ослушаться Адама, хотя и переживает за меня всей душой.

– А теперь, – сказал Адам, скрестив руки на груди, – я скажу тебе правду. Я повстречал тебя, когда ты был несчастным изгоем, буквально помешанным на одной-единственной мысли – отомстить, убить во что бы то ни стало какого-то негодяя, что само по себе было уже глупостью чистой воды. Я предложил тебе богатства, от которых ты отказался, и это было вопиющей глупостью. Я отнесся к тебе, как к другу, предложил тебе честную службу на судне, но от нее ты тоже отказался, и это была еще большая глупость. Твое поведение на корабле было глупым от начала до конца. Тогда, вопреки твоему нежеланию, я отправил тебя на замечательный остров в обществе поистине благородной и красивой женщины и думал, что это, быть может, заставит тебя хоть чуточку поумнеть. Но ты влюбился…

– Замолчи! – вскричал я, сжав кулаки.

– Нет, не замолчу! – сказал он, распрямив скрещенные руки, и направил на меня пистолет. – Я не джентльмен и драться с тобой не собираюсь, так что держись против ветра и слушай! Ты влюбился в леди по уши, и что самое удивительное – она в тебя тоже. И вот теперь ты весь из себя влюбленный, но разве стал умнее? Да ни капельки! Потому что вдруг впадаешь в бешенство и самым непотребным образом избиваешь наших четверых галантных кавалеров, и из обычных джентльменов они превращаются в твоих заклятых врагов, и это просто невероятная глупость. И теперь тебе понадобилось поссориться со мной, а уж это глупость абсолютная. И теперь я понимаю, что ты закоренелый и неисправимый глупец, и, будучи твоею прямой противоположностью, не могу не презирать тебя…

– Ну все? Теперь закончил? – спросил я, придя в ярость.

– Не совсем, Мартин. Ты помешал мне повесить этих двоих мерзавцев – Трессиди и Скрягу, и это была глупость, о которой я сожалею, потому что повесить их было бы благоразумной и предусмотрительной мерой. А ты снова пустил убийцу по моему следу. Ну что ж, пусть так. Но ты усомнился в моем слове, назвал меня разбойником, и за это ты будешь драться со мною!

С этими словами он зашел в пещеру и принес оттуда ту самую испанскую рапиру, украшенную драгоценными камнями.

– Я не собираюсь драться с тобой, – сказал я и отвернулся.

– Превосходный клинок! – проговорил он, сделав в воздухе выпад, и с легким поклоном протянул его мне рукояткой вперед.

– Должен предупредить, что на мне кольчуга.

– Ничего, – молвил он, принимая боевую позу. – У тебя еще есть горло, глаза… давай!

Мы скрестили шпаги. Когда-то я считался неплохим фехтовальщиком и теперь, уклоняясь от его яростных ударов, отбивал их ловкими выпадами и наносил ответные и дважды чуть было не задел его. Но вдруг, когда он отступил перед моим очередным натиском, клинок его метнулся, блеснул словно молния, и он крикнул: «Одна!» И теперь он теснил меня, атакуя быстрыми ударами и ставя меня в тупик ложными выпадами, и вдруг снова крикнул: «Вторая! Третья! Четвертая!» И тут я понял, что он срезает пуговицы с обшлага моего рукава, причем там, где ему хочется; в приступе досады и гнева я отбросил рапиру и сложил руки на груди.

– Бог ты мой! Ну что, закончил, Мартин?

– Давай покончи со мной поскорее. Не надо играть со мной!

– Да уж, действительно, с дубиной ты был более опасным! – сказал он и вложил рапиру в ножны.

А я, угнетенный и подавленный, заметив поблизости табуретку, сел и задумался, но вдруг почувствовал, как кто-то дотронулся до моего плеча, и, подняв глаза, увидел Адама.

– Мартин, – проговорил он, – это правда, что ты глупец, но твоя глупость не приносит вреда никому, кроме тебя самого! Более того, ты глупец такой честный и благородный, что я не могу не любить тебя. Это странно, но это так. Послушай-ка, мы тут поссорились и подрались, вот и отлично… Что нам теперь мешает снова стать друзьями?

– Но что, если я сомневаюсь в тебе, Адам?

– Ну, знаешь, я и сам-то порой в себе сомневаюсь.

Тут я поднялся и сердечно пожал ему руку. Потом он повел меня в пещеру, а Годби, опершись на мушкет, встал на страже у входа.

– Ну что теперь, Адам? – спросил я.

– Теперь давай поделим наше сокровище, Мартин…

– Но ведь я выменял свою долю на жизни этих…

– Тьфу ты! – сказал он, вытащил из темного угла сундук, открыл его, и оттуда засверкали драгоценные камни, почти ослепив меня своим великолепным сиянием. – Посмотри, Мартин, посмотри! – шептал он. – Вот они – любовь и ненависть, жизнь и смерть, вот они – грехи и добродетели… Посмотри!

И он черпал их пригоршнями, а камни, сверкая и переливаясь, сыпались сквозь его пальцы.

– Бог ты мой, Мартин, – шептал он, – да этого достаточно, чтобы свести человека с ума! Пересчитывал ты, друг, сколько их тут?

– Я никогда не видел их до этого момента, Адам.

И я признался, как из-за своей глупости выбросил в море его письмо с указаниями, и поведал ему о том, как моя леди ценою смертельной опасности открыла его тайну.

– И она никогда не показывала тебе их, Мартин?

– Я был слишком занят!

– Занят?! – воскликнул он и изумленно уставился на меня. – Занят? О боже! Да во всем мире не найти больше таких, как ты, Мартин!

– Что ж, очень хорошо для мира! – с горечью прибавил я.

– Это несметные сокровища, Мартин. И ради них можно пойти на небольшой риск. В пещере еще лежат пятьдесят четыре золотых слитка и множество серебряных. А сколько там золотых монет – пиастров, дублонов, луидоров… со всех стран! Ну и пусть лежат там… Здесь богатство такое, какого нам с тобой за всю жизнь не истратить. Когда будем делить его: сейчас или на корабле?

– Давай лучше подождем, когда доберемся до Англии.

– Ну что ж, друг, давай. Только я хотел бы отдать Год-би его долю… Что скажешь на это?

– С радостью!

– Ну, тогда пора перенести сокровища на судно.

– Да, но как это сделать, Адам?.. Ведь там же эти головорезы из шайки Трессиди!

– Похоронив кое-кого из своих дружков, они теперь резвятся, словно школьники, играют в чехарду на песке, и ни у одного из них нет огнестрельного оружия.

– Тихо, кэп! – сказал вдруг Годби, насторожившись. – За нами следят. Абнер и двое его дружков подглядывают за нами!

– Далеко они, Годби?

– Прячутся вон там, за кустами.

– Хитрый мерзавец этот Абнер! – сказал Адам, закрыв сундук и перевязав его ремнями. – Сдается мне, Годби, что этот Абнер не доживет до того счастливого момента, когда все мы снова увидим Англию. Зови их сюда всех троих.

Годби исполнил распоряжение, и вскоре все трое предстали перед нами, козырнув нам и поклонившись.

– Ну что, приятели? – сказал Адам, оглядывая их проницательным взглядом. – Кажется, я вас припоминаю. Вы ведь ходили в море с Черным Бартлеми на «Прелести»? Ну ладно, теперь это не важно. Кто старое помянет, тому глаз вон. Сейчас-то мы все стали просто на удивление честными, и это хорошо. Ну ладно, снесите-ка эту вот рухлядь в шлюпку.

И он указал на сундук. Один из них подхватил его и поочередно козырнул каждому из нас.

– Отплываем на закате, – сказал Адам, – так что ты, Годби, можешь тоже отправляться на судно и проверить, все ли там готово.

– Хорошо, – ответил Годби, потуже затянув пояс, на котором висела огромная сабля, и, повесив мушкет на плечо, отправился вслед за троими.

– Ну вот, друг, богатства наши отправлены на корабль.

– Однако весьма рискованным образом, Адам.

– Зато честно и открыто, при свете дня. Ведь так надежнее, чем пытаться тайком пронести их на судно ночью.

– Интересно, догадываются эти мерзавцы, что они несут?

– Нет, Мартин. А если и догадаются, то что они смогут поделать со своими ножами против мушкета Годби и его пистолетов?

– Ага… так это убийство, Адам?

– Неужели это можно назвать убийством, друг?

– А как же еще? Я вот все пытаюсь себе представить, каким человеком ты будешь там, в Англии.

– Если Провидению будет угодно, Мартин, я буду достойным, всеми уважаемым человеком. Буду ходить в огромном парике и в бархатном камзоле, расшитом кружевами, и, прогуливаясь по селу, буду гладить взъерошенные головки ребятишек (благослови их Господь!) и радоваться тому, что мои крестьяне живут в довольстве и достатке. И для каждого у меня всегда найдется доброе слово! А иной раз, быть может, вздремну на своей скамье во время воскресной службы; а однажды лягу в постель и уже не проснусь, оставив по себе добрую память. А что ты, Мартин? Что видишь на корабле, что стоит вон там?

– Одному Богу известно! – угрюмо отозвался я.

– Быть может, тебя ждет любовь, друг, любовь, праведный труд, высокое положение и что там еще полагается… может, детки народятся, чтобы было кому чтить твою память.

– Если бы я только был достоин такой жизни, Адам!

– Черт возьми! Да ты само смирение! Правда, я слышал, та, кого ты любишь, еще смиренней. И это очень хорошо, Мартин. Да… вспомнил, я же должен передать тебе весточку от нее…

– Весточку?!. От нее? – вскричал я и схватил его за руку. – Так что ж ты молчал? Ну, давай же, давай, говори быстрее, и Господь простит тебе твою забывчивость! Что она сказала? Что?

– А вот что, Мартин. Она просила тебя побриться, как ты это делал в последнее время.

– Ну, так я побреюсь! И что, больше ничего не сказала?

– Ну, говорила вроде, что хочет встретиться с тобой здесь. Так что давай брейся, друг, да поживее. Я же отправляюсь на корабль, потому что на закате мы снимемся с якоря и… вперед, в Англию! Я дам два предупреждающих залпа, чтобы ты поднялся на судно. Да смотри не мешкай, корабль стоит на подводном рифе, и нам нужно воспользоваться приливом.

Он повернулся, чтобы уйти, потом помедлил и опытным взглядом бывалого моряка окинул горизонт.

– Ветер нам благоприятствует, Мартин, – проговорил он, пощипывая подбородок. – Хотя было бы лучше, если бы налетел норд и начался шторм!

– Да почему же, Адам? Почему, ради всего святого?!

– Тогда я был бы уверен, что с Трессиди и Скрягой покончено навсегда. Ну да ладно, что сделано, то сделано, и все в руках Провидения, так что буду лелеять надежду. Ну, иди брейся, Мартин. Иди брейся!

Оставшись один, я достал бритву и побрился на редкость тщательно, при этом все время прислушиваясь, не послышатся ли ее быстрые, легкие шаги.

Едва я покончил с этим занятием, как мне показалось, что раздался шорох листвы. Я выскочил из пещеры и, полный трепетной радости и нетерпения, окликнул ее по имени:

– Дамарис! Вы уже здесь, моя милая леди?

И тут же лицом к лицу столкнулся с сэром Рупертом.

Он стоял и улыбался, заметив мое замешательство, но его черные брови были при этом сдвинуты. Но он колебался, скрестив руки на груди, и я видел, как предательски выпирал пистолет у него в боковом кармане. Потом он смерил меня взглядом и, наконец, проговорил:

– Не пройдет и часа, как леди Брэндон отплывет в Англию, и с этого момента ты либо вообще забудешь о ее существовании, либо…

– Убирайся, мерзавец! – воскликнул я. – Я устал от тебя.

– Либо, – продолжал он, сделав высокомерный жест рукой, – мне придется дать тебе хорошее лекарство от твоей усталости и…

– Что, застрелишь меня?

– С превеликим удовольствием! Что бы ни произошло между вами здесь, в этой глуши, честь леди Брэндон должна быть…

Испугавшись моего вида, он сунул руку в карман, но прежде, чем он успел вытащить оружие, я прыгнул на него и крепко вцепился ему в руку, державшую пистолет. Сцепившись, мы закачались, он пытался освободиться из моих тисков, а я – вырвать у него оружие. Вдруг оно выстрелило, и, издав протяжный стон, он опустился на траву у моих ног и замер. Я смотрел то на его бледное лицо, то на пистолет, валявшийся на земле, и вдруг услышал крики, топот бегущих ног и, подняв глаза, увидел троих его спутников – они неподвижно стояли и изумленно смотрели на меня. Вдруг они повернулись и бросились прочь, на бегу называя меня «убийцей». Словно во сне, я стоял и смотрел на бездыханное тело сэра Руперта и, когда очнулся, увидел мою леди, стоящую возле него на коленях. Она подняла широко раскрытые от ужаса глаза, и лицо ее покрыла смертельная бледность.

– Если вы убили его, Мартин… если вы убили его… тогда конец нашему счастью… Да простит вас Господь!

Я хотел что-то сказать, но не нашел слов, потому что в этот момент отчетливо понял, что сэр Руперт мертв. Безмолвно наблюдал я, как ее проворные руки пытаются привести его в чувство, наконец они остановились и заломились в беспомощном отчаянии; потом трое джентльменов, повинуясь ее слову, наклонились, подняли это безвольное тело и медленно понесли его прочь, по направлению к берегу, а она шла рядом с ними.

Я стоял и наблюдал, как она уходит от меня, и вдруг услышал пушечный залп и, взглянув на корабль, увидел, что там уже ставят паруса. Очнувшись, я догнал мою леди, и тут наконец дар речи снова вернулся ко мне.

– Дамарис, я не делал этого… это была роковая случайность!

Но она, не сводя глаз с жалкого, безвольного тела, жестом показала мне, чтобы я замолчал.

– О господи! Дамарис, неужели вы не верите мне? Скажите… Вы не хотите разговаривать со мной? Он угрожал мне, мне пришлось защищаться… мы боролись, и пистолет случайно выстрелил у него в руке…

– Проклятый убийца! – вскричал один из джентльменов.

Потеряв всякую надежду, я замолчал, и так мы добрались до Спасительного берега. Вдруг я подхватил ее на руки и, несмотря на то что она сопротивлялась, понес ее обратно, взбираясь по склону. Еще мгновение она безмолвно сопротивлялась, а потом уткнулась в меня лицом и позволила мне нести себя. Но тут я услышал вопли и крики и понял, что меня преследуют.

– Вы моя, Дамарис! – крикнул я. – Теперь вы моя, и никто не отнимет вас у меня, пока я жив!

Я торопился, но шум погони приближался, и я прибавил скорости. Мне нужно было во что бы то ни стало успеть добраться до пещеры, и теперь это сделалось моей главной целью, смыслом всей моей жизни, и тогда я побежал. Я несся сломя голову, пока из груди моей вместо дыхания не начали вырываться какие-то сдавленные, хриплые стоны; сердце мое, казалось, вот-вот разорвется, а в моем возбужденном мозгу бились и пульсировали обрывки перепутанных мыслей: «Уж лучше умереть вот так, прижимая к сердцу ту, которую люблю… Корабль уйдет без нас… Дверь в пещере, слава богу, крепкая – выдержит. И, стреляя через бойницу, я отобьюсь от них…»

Шатаясь и едва дыша, я выбрался наконец на плато, но, когда я, с трудом держась на ногах, бросился к пещере, я споткнулся и со всего маху упал, навалившись на мою леди и придавив ее своим телом. Поднявшись на ноги, я внес ее в пещеру, положил на свою постель и запер дверь; потом взял мушкеты, зарядил их и приготовился отразить нападение. Но моя леди лежала тихо и бездвижно, тогда я подошел к ней и, вглядевшись в темноту, издал крик боли и ужаса, увидев, что ее нежная, бледная щечка вся залита кровью. Дрожа в тошнотворном страхе, я опустился возле нее на колени, потом, увидев, что она еще дышит, я убрал волосы с ее виска и обнаружил там глубокую рану. Я попытался остановить эту драгоценную кровь, и тут раздался второй орудийный залп, эхом прогремевший над островом.

– Дамарис! – сказал я, прижимая ее к себе и целуя ее бледные губы. – О, Дамарис, они зовут нас в Англию. Слышишь, любимая? Они зовут нас, но зовут напрасно… им придется уплыть без нас. К нам пришла Любовь, и с нею мы останемся здесь. Очнись, любимая, очнись и скажи, что ты согласна!

Она еще дышала, но, несмотря на все мои мольбы и ласки, лежала, словно мертвая. Я принес воды и омыл ее лицо, шею и руки, но все было тщетно, и тогда страх мой сменился неизбывной душевной мукой. «А если она умрет? – подумал я. – Тогда мне тоже останется только умереть. С другой стороны, если она очнется и узнает, что корабль уплыл, не станет ли она презирать меня, как своего тюремщика?»

Долго я сидел так, склонив голову и упершись в лоб кулаками, пока окончательно не понял, что никогда уже больше не смогу найти приюта в Англии. И как же мне расстаться с ней, с той, что стала самой моей жизнью?..

Пока я в нерешительности стоял перед нею на коленях, в дверь посыпались оглушительные удары и послышались разъяренные голоса:

– Выходи, убийца! Открой, негодяй… Открой немедленно!

Но я не двинулся с места, поглощенный лихорадочной круговертью собственных мыслей: «А что, если корабль уплывет без нас? Что, если она придет в себя и узнает, что я заточил ее здесь? Как смогу я вынести одиночество? И как расстаться мне с нею, с той, которая стала моей жизнью? А может быть, она не станет ненавидеть меня?..»

– Открывай, убийца, открывай! – ревели голоса за дверью.

«Убийца! А что, если она поверит этому? Тогда уж лучше одиночество и смерть, чем жить и видеть ужас в ее глазах при виде меня!»

Вдруг крики за дверью смолкли, и я услышал голос Адама, обращенный ко мне:

– Эй, приятель, отопри! Скоро прилив, и нам нужно успеть. И поверь мне, Мартин, ведь я твой друг и знаю, что ты поступил справедливо. Так что выходи, Мартин, выходите – ты и леди, нам пора на корабль!

– Да, да, Адам! – отозвался я. – Уж лучше умереть от одиночества, чем жить с разбитым сердцем. Вот весело-то, Адам!

Затем, поднявшись, я взял мою дорогую леди на руки и, прижав ее к груди, стал осыпать поцелуями ее волосы, ее закрытые глаза, ее бледные, безжизненные губы; потом поднес ее к двери, кое-как ухитрился отпереть ее и вышел из пещеры. Там я увидел Адама с пистолетом в руке, вокруг стояли его люди, а среди них трое джентльменов, которые злобно хмурились и, поглядывая на его оружие, только и делали, что сжимали кулаки да бормотали что-то невнятное насчет виселицы и тому подобное.

– Посмотри, Адам, – сказал я, – моя леди сильно убилась при падении и теперь без сознания. Но теперь уже не так страшно, раз мы отправляемся на корабль… пойдемте.

– Тогда, Мартин, нужно торопиться! – сказал он. – Начинается прилив, и это все, что нам нужно, чтобы проскочить риф.

Выбравшись на Спасительный берег, я увидел, что шлюпка уже спущена на воду и все загрузились в нее. Войдя в воду, я осторожно положил мою леди на корму.

– Давай! – крикнул Адам, протягивая мне руку. – Давай забирайся скорее…

– Нет, Адам.

– То есть как это – нет? Что еще опять, друг? – воскликнул он, изумленно уставившись на меня.

– Вот тебе моя рука, Адам… счастливого тебе плавания и попутного ветра!

– Как же так, друг? Неужели ты останешься здесь один, на этом необитаемом острове? – Он наклонился и пристально посмотрел на меня. – Мартин, – сказал он, сжав мою руку и глядя мне в глаза. – Думаешь, тебе будет безопаснее остаться здесь из-за таинственной смерти сэра Руперта?

– Может быть, и так! – ответил я и отпустил его руку. – А ты что думаешь?

– Что ты не убийца, друг, и никогда не сможешь быть им!

– То же самое сказала однажды и моя леди! Прощай, Адам!

И я побрел к берегу.

– А ну подвиньтесь-ка, ребятки! – крикнул он. – Подвиньтесь-ка!

Весла ударили по воде, и когда я обернулся, то увидел, что они уже наполовину пересекли лагуну.

Я повернулся и бесцельно побрел вдоль этих белых песков, которым так хорошо была знакома легкая поступь ее прелестных ножек. Медленно-медленно брел я, ничего не видя и не слыша, безучастный ко всему, и в голове моей роились горькие мысли.

Наконец я выбрался на плато и с высоты увидел корабль, удаляющийся от берега на всех парусах, и тогда только заметил, что надвигается ночь.

Вдруг все затуманилось у меня перед глазами, и корабль с его высокими мачтами и развевающимися парусами исчез из виду, я опустился на колени и склонил голову.

– Господи Всемогущий! – проговорил я. – Ты явил мне чудо любви, Ты даровал мне рай небесный, но если не дано мне вкусить этих даров, так научи же, Господи, научи, как мне отомстить!

Так я молил, но вдруг голос мой сорвался, из груди вырвался стон, и я зарыдал, уже будучи не в силах больше молиться. Я бросился наземь лицом вниз, забыв обо всем, кроме своего великого, неизбывного и горького одиночества.

И тогда пришла ночь и поглотила меня.