Пение смолкло, но прошло много времени, а я, ошеломленный и начисто сбитый с толку, не мог думать ни о чем другом, как только об этой проклятой песне, из головы у меня не выходили ее слова, которые преследовали меня тогда, в часы моего горячечного состояния, и казались мне всего лишь плодом моего больного воображения. И вот, растерянный и обеспокоенный, снова и снова мысленно возвращаясь к ней, я позволил моей леди отвести меня в наше убежище, при этом все время напрягая слух, словно ожидая услышать опять этот странный низкий голос, певший песню, которую однажды уже пел в моих бредовых фантазиях тот мертвец.

Когда мы пришли в нашу третью пещеру (которая служила нам кухней), моя леди показала мне небольшой шнурок, свисавший сверху в темном углу, и дернула за него. Сразу же оттуда вывалилась и повисла веревочная лестница, как раз та самая, которую сплел Адам, чтобы забираться в четвертую (потайную) пещеру, и о которой он упоминал в своих записках.

– Вот здесь безопасно, Мартин, – сказала моя леди, – и, как написано в дневнике господина Пенфезера, даже один человек, если он решительный и не робкого десятка, спрятавшись там, за потайным уступом, может выдержать натиск целой армии, пока у него будут патроны. А вы, Мартин, очень решительный, да и я тоже!

– Что верно, то верно! – согласился я.

Я говорил, а сам напряженно прислушивался, не донесутся ли до меня снова слова той отвратительной песни. Но моя дорогая леди схватила меня за руку и, пристально вглядываясь мне в лицо, вывела меня в переднюю пещеру, куда проникал лунный свет.

– Ах, Мартин! – сказала она встревоженно. – Милый Мартин, что это?

– А что? – спросил я, отирая пот со лба. – Одному только Богу известно. А вы слышали? Эту песню… эти слова…

– Я слышала, как пел человек, Мартин. Ну и что из этого? Здесь мы в безопасности! Но у вас такой странный вид!

– Дамарис, – сказал я, чувствуя утешительное тепло ее мягких, сильных рук, – любовь моя, я ничего не понимаю, ведь эти слова я слышал во сне, их пел тот самый мертвый человек, Хамфри… там, за рифом…

– Но, милый Мартин, это был вполне реальный голос, голос живого человека, какого-нибудь моряка, потерпевшего крушение и выброшенного на остров…

– Да… но вы обратили внимание… что это были за слова, Дамарис?

– Нет… Ах, милый Мартин, как я могла… в такой момент!

– Это была песня… Черного Бартлеми! И как вы думаете, что это значит?

– Нет, любовь моя, не знаю! – ответила она, еще теснее прижавшись ко мне.

– Зато я знаю, Дамарис, потому что пройдет время, и пение повторится, и если оно повторится… то я знаю, что там будет дальше!

– Ах, Мартин… Мартин, что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что дальше там будут слова про несчастную испанку, – проговорил я и, схватив ремень, обвязался им.

– Но… но что вы собираетесь делать, Мартин?

– Пойду к Спасительному берегу.

– И я с вами!

– Нет! – воскликнул я и крепко схватил ее, чтобы удержать. – Нет! Теперь вы моя, и вы стали мне дороже жизни. Так что оставайтесь здесь… я требую, чтобы вы остались, ради нашей любви. Думаю, это Трессиди со своими пиратами добрался-таки до нас, это те самые отпетые мерзавцы, что преследовали «Верный друг» по морям. Но как бы то ни было, я должен выяснить, кто или что поет эту отвратительную…

Тут я замолчал, потому что снова раздался тот же голос, но ближе и громче, чем прежде, а я прислушивался к нему, боясь признать, что поет он те же самые слова:

– Слышали? – спросил я, хлопнув рукой по рукоятке ножа. – Слышали?

– Да… Слышала, – прошептала она и так крепко прижалась ко мне, что я почувствовал дрожь ее тела. – Но, Мартин, здесь вы… будете в безопасности!

– Да, знаю, – сказал я, – но я должен пойти и выяснить, что это… нет-нет, любимая, не бойтесь. Теперь жизнь стала дорога мне, я буду бояться за нее и буду трусом ради вас. Я не буду вступать в драку, Дамарис, но пойти и посмотреть я должен. А вы пока схоронитесь в потайной пещере и спускайте лестницу, только когда я свистну.

Тут она расплакалась в моих объятиях, и я был бессилен ее утешить.

– Прощай, счастье! – проговорила она сквозь рыдания. – Я хочу, чтобы вы, милый Мартин, знали всегда и помнили только одно – что я любила вас и буду любить до скончания веков!

Потом вдруг к ней снова вернулось ее прежнее спокойствие, она сходила за кольчугой и заставила меня надеть ее под мой роскошный камзол, и, чтобы не расстраивать ее, я повиновался. Потом она принесла мне аркебузу, но я отложил ее в сторону, так как она была слишком громоздкая, а вместо нее взял пистолет. Вооружившись таким образом, а также прихватив топор и мой верный нож, я вышел из пещеры, и она со мною. Теперь я с удивлением заметил, что она отерла слезы и рука ее сжимала мою твердо и решительно, отчего любовь моя сделалась только крепче.

– Дамарис! – воскликнул я и бросился на колени перед нею. – Господи, как же я люблю вас!

И, обхватив ее тонкий стан, я трепетно целовал складки ее платья, а потом поднялся и поспешил прочь. Немного погодя я оглянулся и увидел, что она смотрит мне вслед, сложив руки, словно в молитве. И меня вдруг охватило страстное желание вернуться и дать ей ту клятву, которой она от меня так ждала, торжественно обещать, что ради ее любви я откажусь от всякой мысли о мести и забуду все прошлое зло. Но пока я стоял в нерешительности, она помахала мне на прощание рукой и скрылась в пещере.