Хотя одежда представляет собою внешний, видимый (хотя и безмолвный) способ выражения человека, его вкусов и даже образа мыслей, она сама по себе все же оказывает существенное влияние на своего владельца и является для него в той или иной степени как бы вдохновляющим началом.

И тем, кто будет возражать, я с уверенностью скажу, что это правда, по крайней мере, этому научил меня собственный опыт.

До сих пор моя рваная рубашка, камзол из грубой, потертой кожи и истрепанные штаны были постоянным напоминанием о том, каким ничтожным оборванцем и бродягой я сделался, а всклокоченные волосы и косматая борода носили следы пребывания в рабстве. И таким я был и в самом деле – грубым, неотесанным существом, достойным презрения и дурного обращения, в любую минуту готовым вступить в ссору и драку, резким в выражениях и злым на язык и всегда, при любых обстоятельствах, угрюмым, отчаянным и совершенно неуправляемым.

Теперь же, когда я увидел себя в таком изысканном одеянии, с волосами, прирученными при помощи ножниц и гребешка, во мне стало расти уважение к самому себе, и мало-помалу дурные последствия пребывания в рабстве начали проходить. И, продолжая плотничать, я поглядывал на рукава своей тонкой батистовой рубашки, высоко закатанные на мускулистых, покрытых рубцами руках, и думал, что больше я уже не тот огрубевший бедолага, исполненный отчаянной ярости к жестокой Судьбе, а человек знатный и, стало быть, способный не дрогнув выносить любые, самые тяжкие испытания, выпавшие на мою долю, и более того, в какой-то степени быть хозяином собственной Судьбы.

И тогда появилась Надежда, это ее благословенный дух способен вытащить утопающего из трясины отчаяния и излечить израненное сердце, утешить отверженного и укрепить падшего духом, придав ему силы и смелости, чтобы он мог снова противостоять ударам Судьбы.

О, ты, кого мы называем Надеждой, ты, дивный, светлый ангел Господень! Не будь тебя, и жизнь не могла бы противостоять злу; когда ты рядом, рассеиваются тени Сомнения; мрак Страха и Отчаяния уходит прочь, и мы, воспрянув сердцем, терпеливо и бесстрашно глядя в лицо опасностям и трудностям, можем наконец осуществить свои мечты. О, сильный и нежный ангел Божий! Любые дела нам по плечу, когда ты рядом с нами!

Так, каждое утро посещала меня Надежда, и я, забыв о мучительном прошлом, устремлялся мыслями вперед, в будущее, светлое и радостное, о каком прежде я и мечтать не мог. И вот я уже больше не тот угрюмый оборванец, полный мрачных раздумий; теперь я снова обрел радость смеха и, скинув изношенную одежду, отбросил вместе с нею грубую речь и дурные манеры. Тем глубоким переменам, произошедшим со мною, я обязан моему нежному товарищу, что, думаю, станет видно из дальнейшего рассказа. Она живо откликалась на эти перемены во мне и становилась доброжелательнее и откровеннее, делясь со мною всеми своими трудностями и сомнениями, и, когда случалось ей чем-нибудь озадачиться, она сразу же, кусая прелестные губки и нахмурив тонкие брови, бежала спросить моего совета.

В это время (по ее просьбе) я был занят сооружением очага в нашей третьей, самой дальней пещере, служившей нам поочередно то погребом, то кладовкой, то маслодельней, то кухней. Это была настоящая печь с трубой для отвода дыма, которую я сложил из булыжников и глины и счел ее вполне пригодной. Так что благодаря всему, что я смастерил, и тому, что моя леди принесла из своей сокровищницы (секрет местонахождения которой она держала при себе), мы отныне не нуждались ни в чем, как и обещал Адам в своем письме. Более того, теперь я был прекрасно вооружен и мог отразить любое нападение и даже сам напасть на кого угодно, потому что потихоньку она натаскала мне разных вещей, таких как испанский шлем, позолоченный и очень громоздкий; панцирь из крепкой и надежной стали; четыре аркебузы с искусно выгравированным орнаментом и в придачу к ним порох; три пары пистолетов; и все это вместе с мечом, топором и моим верным ножом позволяло мне чувствовать себя способным прогнать любого, кто дерзнет напасть на нас, будь то индеец, буканьер или пират; и об этом я сказал моей леди.

– Да, но пока вы будете защищать нас обоих, – проговорила она, – что же буду делать я?

– Спрячетесь в пещере с сокровищами.

– Ни за что! – сказала она, решительно подняв подбородок. – Ни за что на свете, Мартин! Я ваш товарищ, и мое место рядом с вами.

– Я буду волноваться за вас и из-за этого буду плохо стрелять.

– Ну тогда, Мартин, научите меня стрелять.

Я взял пистолет и аркебузу и показал ей, как с ними обращаться – как правильно держать оружие, взводить курок, прицеливаться и так далее. Потом я научил ее заряжать его и набивать порохом так, чтобы патрон не выкатывался из ствола обратно, и осторожно обращаться с запалом. Она схватывала все на лету. Я также позаботился о том, чтобы все оружие у нас было прочищено и заряжено и готово встретить любого, кто осмелится нарушить наш покой.

Так шли дни, полные трудов и радости. Мне бесконечно дорога память об этих незабываемых днях, когда я не покладая рук работал своими новыми инструментами и лишь иногда поднимал голову, чтобы увидеть, как мой нежный друг трудится бок о бок со мною. Как дорога мне память об этих благословенных днях! Память эта стала для меня священной, ибо Счастье было так близко, оно уже распростерло руки навстречу мне, а я, несчастный слепой глупец, упустил его, дал ему уйти, и об этом вы скоро узнаете.

Стояла чудная ночь, тихая и теплая, полная луна во всем своем великолепии разливала вокруг бледный свет, и, чтобы не нарушать этого величественного безмолвия и покоя, мы тоже молчали.

– Мартин, – наконец тихо произнесла моя спутница, – вот и еще один день прошел…

– Ну что ж, жаль… – отозвался я.

– Жаль? – сказала она и окинула меня подозрительным взглядом.

– Дни летят слишком быстро, Дамарис. Мне бы хотелось, чтобы время тянулось медленнее.

– Это и в самом деле было чудесное время, Мартин, и я многому смогла научиться. Мне думается, мы оба стали лучше, и вы…

– А что я, друг? – спросил я, когда она запнулась.

– После болезни вы стали мягче и дружелюбнее, дорогой мой друг.

– Это все благодаря вам, Дамарис.

– Я рада… О, очень рада! – проговорила она почти шепотом.

– Это вы научили меня… любить все хорошее и доброе, научили меня владеть собой… и в один прекрасный день я, быть может, смогу быть достойным…

Тут я вдруг запнулся и замолчал, пытаясь подобрать подходящие слова, а она смотрела на меня, и глаза ее излучали теплое сочувствие и невыразимую нежность.

– Мой славный Мартин! – сказала она и протянула мне руку.

– Дамарис, – с трудом проговорил я, глядя на эти тонкие пальцы, но все же не осмеливаясь поцеловать их, боясь, чтобы страсть снова не захватила меня, – вы знаете, что я люблю вас?

– Да, Мартин!

– Как вы считаете, это настоящая любовь?

– Настоящая, милый Мартин.

Тут мы замолчали, она смотрела на луну, а я на нее.

– Однажды я нарушил клятву, данную вам, – сказал я, – я не стану больше клясться, но хочу, чтобы вы, моя дорогая леди, знали, что хотя я и сгораю от страсти и нетерпения, но я люблю вас трепетно и благоговейно, и, если случится нам жить здесь долгие годы… да-да, до конца наших дней, я научусь терпению, научусь ждать, ждать вашего решения. Хотя это будет нелегко! – проговорил я, стиснув зубы, и задрожал, когда она вдруг крепко сжала мои пальцы.

– Но, Мартин, – тихо сказала она, – а что, если наша жизнь на этом острове в один прекрасный день кончится?..

– Кончится? – вскричал я, вскочив на ноги. – Как это – кончится? Когда? Почему?

И меня охватил внезапный страх при одной только мысли, что такое возможно.

– Кончится? – снова промолвил я. – А вам бы хотелось, чтобы она кончилась?

– Ах, нет… ну конечно же нет! – сказала она, склоняясь ко мне, так что я мог заглянуть ей в глаза.

– А значит ли это… О, Дамарис, может ли это означать, что вы счастливы со мною здесь, в этом пустынном месте… счастливы и довольны?..

– Так счастлива, Мартин, и так довольна, что боюсь, что когда-нибудь все это кончится и пройдет, как светлый сон.

– Дамарис… О, Дамарис! – проговорил я, целуя ее прелестные пальчики. – Я никогда ни о чем не спрашивал вас, но один вопрос беспокоит меня, и я не осмеливаюсь задать его вам.

– Задайте его сейчас, Мартин.

– Может… могло бы… возможно ли, чтобы со временем вы смогли полюбить меня… хотя бы немножко? Нет, не немножко, не разумом, не рассудком, а сильно, страстно, сметая все рамки, воздвигаемые рассудком.

Тут она засмеялась, но смех ее был грустным, а потом устало склонила голову мне на плечо.

– О, глупенький, глупенький Мартин! – вздохнула она. – Ничего-то вы не замечали, ни о чем-то не догадывались… Ничего-то вы по-настоящему не знаете обо мне! Ведь я же женщина, Мартин, женщина, а вы мужчина. Все эти месяцы я наблюдала, как вы снова становитесь самим собой, прежним благородным Мартином, я видела, как вы боретесь с самим собой, боретесь ради меня, боретесь и побеждаете, хотя… порой я… я искушала вас, Мартин… правда, совсем немножечко. Нет-нет, подождите, милый Мартин. Часто по ночам я чувствовала, что вы не спите, а ходите в темноте взад и вперед, и прислушивалась к вашим беспокойным шагам и на коленях благодарила Господа, благодарила за вас, Мартин.

– Так, значит, все это было не зря! – хрипло произнес я, вспоминая о мучительных бессонных ночах.

– Не зря? – вскричала она. – Не зря?! Да именно за это я глубоко чту и уважаю вас…

– Уважаете?.. Меня? – воскликнул я, вздрогнув.

– Да, Мартин. Больше других. Именно за это…

– Подождите! – сказал я, а она стыдливо потупилась. – Я люблю вас так сильно и не хочу, чтобы вы думали обо мне лучше, чем я есть на самом деле! Поэтому хочу, чтобы вы знали… Однажды я подкрался к вам… ночью… когда вы спали, лунный свет озарял вас, и вы были точно ангел Господень.

Теперь я, в свою очередь, смущенно отвернулся и уставился на луну, напряженно ожидая ответа.

– И когда вы потом вышли, – сказала она наконец, – когда я слушала, как вы взволнованно шагаете взад и вперед там, под ночными звездами, я поняла, что ваша любовь самая сильная и благородная на всем белом свете.

– Так вы… вы видели меня?

– Да, Мартин!

– Но глаза у вас были закрыты.

– Да. Но… не все время… И… мой милый, милый Мартин, я видела, как ваши сильные руки готовы были схватить меня… но они не сделали этого, не сделали, потому что настоящая любовь всегда милосердна! И ваша победа, Мартин, была и моею тоже! Вот почему я люблю вас и преклоняюсь перед вами, и так будет всегда, до конца моих дней.

Мы стояли, сжимая друг другу руки, и, ни слова не говоря, смотрели в глаза друг другу.

– Неужели это правда? – произнес я наконец. – Господи, Дамарис… неужели правда?

– Вам кажется это невероятным, Мартин? Но любовь, которую я пронесла через все эти годы, любовь к сэру Мартину, моему маленькому странствующему рыцарю, с годами только выросла и сейчас наполняет меня и весь мир вокруг. Разве вы забыли, что это ваш портрет висел у меня дома над постелью, что это ваш меч я хранила всегда начищенным до блеска только потому, что он был вашим? И нередко, Мартин, уже здесь, на нашем милом острове, я плакала украдкой, плакала от любви к вам, от любви, которая причиняла мне такую боль! Нет-нет, любимый, дайте мне договорить, хотя мне хочется, чтобы вы меня целовали! Эта ночь самая чудная из всех, что когда-либо были или, быть может, будут, и мы одни здесь, в этой дикой пустыне, в этом безлюдном мире, сохранили нашу великую любовь… и… О, Мартин, вы… Вы любите меня?

Но теперь, когда я должен был ответить, я не смог и, опустившись на колени, склонился и, обхватив ее ноги, целовал их.

– Нет, Мартин… любимый, не надо! – вскричала она, как если бы это доставляло ей боль, и, тоже опустившись на колени, нежно обвила мою шею руками.

– Мартин, – проговорила она, – сейчас, когда мы стоим на коленях одни в этой пустыне, где нет никого, и только Бог с нами рядом, вот здесь, прямо сейчас, прежде чем губы ваши коснутся моих, прежде чем ваши милые, сильные руки увлекут меня в свои объятия навсегда, любя и веря вам безгранично, прошу вас, Мартин, обещайте лишь одно: поклянитесь перед Богом отречься от всякой мысли о мести, отречься навсегда, поклянитесь, Мартин!

Ошеломленный столь неожиданными словами и точно ослепленный этой страстно взывающей ко мне яркой ее красотой, я закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.

– Дайте мне время до завтра… – хрипло проговорил я.

– Завтра будет слишком поздно! Нужно выбрать сейчас, Мартин.

– Дайте мне подумать…

– Нет времени думать! Нужно выбирать, Мартин! Такого момента больше не будет никогда, так что, Мартин… скажите или…

Но слова замерли у нее на устах, глаза широко раскрылись от внезапного изумления, и мы застыли, стоя на коленях и сжимая друг друга в объятиях, потому что со стороны Спасительного берега до нас донесся низкий, густой и ясный голос, который пел: