На следующее утро я проснулся поздно и обнаружил, что одежда моя исчезла, а вместо нее лежит другая, да такая, какой я в жизни не видывал. Пурпурного цвета бриджи у колен были расшиты кружевами и лентами, а по бокам имели по шесть огромных золотых пуговиц, на каждой из которых красовалось по крупной жемчужине; тонкая батистовая рубашка; камзол с обшитыми золотой тесьмой складками, перехваченными в поясе, с широкими разрезными рукавами, с кружевными манжетами и со множеством золотых пуговиц, украшенных крупными жемчужинами; одним словом, такой костюм, который, как я понял, сам по себе представлял огромную ценность. Помимо него я обнаружил еще кружевной воротник, пару шелковых чулок, туфли с золотыми пряжками, украшенными бриллиантами, и огромное сооружение для головы – шляпу с пером, прикрепленным бриллиантовой брошью. Рядом лежала расшитая перевязь, а на ней длинная рапира с золотой гардой и сверкавшим бриллиантами эфесом. Увидев эту пышную мишуру, я дал себе слово, что ни за что не надену все это, и, съежившись под простынями, принялся кричать и звать мою леди, но, поняв, что усилия мои напрасны и я не дождусь ее, угрюмо уставился на одежду. Такую носили во времена моего отца, и мне пришло в голову посмотреть, как я, привыкший ходить полуголым или в лохмотьях, буду выглядеть в этом роскошном платье. Я встал и оделся, хотя дело это оказалось не из легких из-за мудреного покроя одежды и многочисленных пуговиц и застежек. Как бы то ни было, с этим было покончено, я вышел из пещеры, моя леди сидела на табуретке и готовила завтрак. Увидев меня, она на мгновение широко раскрыла изумленные глаза, потом встала, проказливо улыбнулась и склонилась в плавном, изящном реверансе.

– С добрым утром, ваша светлость, – проговорила она. – Мне кажется, ваша светлость звала меня, но я не могла откликнуться на крики вашей светлости, так как была занята приготовлением завтрака для вашей светлости.

Глядя на это ее очаровательное озорство, на яркое солнце, на веселый, жизнерадостный мир вокруг нас, я не мог не улыбнуться и, широким размахом руки сняв шляпу, склонился перед нею в таком глубоком и почтительном поклоне, какого не видывали даже в Уайтхолле или в Версале.

– Мадам, – молвил я, – я вижу, вы смиренны и послушны. Надеюсь, ваша светлость уже приготовила завтрак, ибо наше величество ужасно проголодалось.

– Ах, Мартин! – вскричала она, хлопая в ладоши. – Вы так великолепно выглядите! Только вот нужно подстричь вам волосы и бороду… хотя нет, думаю, мне удастся сбрить ее совсем. Тогда вы будете напоминать мне того мальчика по имени Мартин, которого я знала много лет назад! Да-да, вам нужно побриться…

– Побриться! – повторил я, глупо хлопая глазами.

– Да, Мартин, и у меня уже все готово. Пойдемте, это не займет много времени. А когда вы будете подстрижены и побриты, тогда мы позавтракаем.

Так, волей-неволей, мне пришлось пойти за нею. Она снова отвела меня в пещеру и вскоре вернулась, неся в руках золоченую шкатулку, в которой лежало мыло, бритва и все, что необходимо для туалета настоящего джентльмена. Она поставила передо мною зеркальце в золотой рамочке, и, взяв по ее указанию ножницы, я начал состригать волосы, но действовал так неумело, что она забрала у меня ножницы и сама взялась за дело. Потом я побрился (правда, довольно неуклюже, а она все время беспокоилась, чтобы я не порезался – что я и сделал!), умылся, вытер лицо и, взглянув на себя, поразился, как молодо выгляжу. Она смотрела на меня, и ее розовые губки трепетали от восхищения, я улыбнулся и с удивлением заметил, что в глазах ее стоят слезы.

– Ах! Вот теперь вы прежний Мартин, после всего, что пережили! – произнесла она и вышла, а когда я снова присоединился к ней, тот увидел, что она по-прежнему весела.

– Вы голодны, сэр?

– Безумно, моя леди!

– Ну тогда вот, пожалуйста, жареная рыба, собственноручно пойманная нашей светлостью… соль, Мартин! Масло… сбитое собственноручно нашей светлостью… и… хлеб, Мартин! Хлеб, испеченный собственными ручками нашей светлости.

– О, моя дорогая леди, как это чудесно! – сказал я.

– И по-моему, он не так уж плох, хотя у меня и не было дрожжей.

– Да он просто восхитительный! – проговорил я с набитым ртом.

И, начисто позабыв о недавних печалях и горестях, мы предались веселой трапезе; сердца наши бились легко, в такт привольному ветерку, безмятежные, как океан и ясная синь небес, и нигде не было ни малейшего темного облачка, предупредившего бы нас о предстоящих опасностях. Так мы ели и беседовали, беспечно радуясь жизни. Время от времени пальцы мои невольно нащупывали гладкую кожу на щеках и подбородке, и она, ловя взглядом этот мой жест, смеялась и уверяла, что быть выбритым мне очень идет и что я был бы даже красивым, будь у меня немножко не такой нос и глаза другого цвета. Так что все мои печали начисто развеялись, и сердце наполнилось благодарностью за то, что я могу жить и вдыхать воздух, которым дышит она и который становится от этого еще благоуханнее.

Позавтракав, я взял пилу и, несмотря на ее протесты и свою не очень-то подходящую одежду, принялся мастерить буфет, уверяя, что вполне уже здоров и что никогда не чувствовал себя лучше. Видя, что я настроен решительно, она принесла мне новые инструменты – прекрасную пилу, несколько отменно острых зубил, рубанок, молоток, сверло и тесало. Все эти предметы, которые она достала из потайного места, оказались кстати (особенно тесало, так как оно могло быть весьма полезным орудием в умелых руках), и я радостно поблагодарил ее.

– Знаете, Мартин, – сказала она, – если вы действительно хотите выразить свою благодарность, то вы должны кое-что сделать для меня…

– Я сделаю все, что вы пожелаете! – с готовностью откликнулся я.

– Ну что вы! – рассмеялась она. – Все, о чем я прошу вас, так это быть всегда выбритым.

Так мы и договорились.