Следующее, что я помню, – это яркий солнечный свет и пляшущие блики на стене пещеры, от которых я не в силах был оторвать взгляд; они весело скакали в своем забавном танце, и эта картина доставляла мне радость. Я смотрел на эти причудливые тени и слушал оживленное журчание ручейка, напоминавшее смех маленьких эльфов. И вдруг в этом нежном лепете я уловил шепот:

– Мартин! Милый Мартин!

И увидел, как моя леди бросается со скалы навстречу смерти. Я вскочил, оглашая окрестности горестными воплями, и так стенал, пока не дошел до полного изнеможения, и умолк, и тогда снова сквозь тихое бормотание ручейка до меня донесся ее голос, нежный, но слабый и очень далекий:

– Мартин! Милый Мартин!

Потом наступила чернота, и едва различимые, зловещие очертания угрожающе маячили передо мною; потом мне грезилось, что я, крепко связанный и закованный в кандалы, должен наблюдать, как моя нежная леди пытается вырваться из жестоких лап грубых негодяев, а я, изо всех сил стараясь разорвать оковы и чувствуя всю тщетность своих усилий, впал в неистовое безумство и метался из стороны в сторону, желая покончить с собой и прекратить эти мучения. Или мне мерещилось, как с топором в руке, в пламени и дыму я бросаюсь на ее убийц, как снова и снова ударяю Хамфри, а он снова и снова поднимается, качая размозженной головой и протягивая ко мне безжизненные руки, словно надсмехаясь надо мною, и тогда я понимаю, что мне никогда не убить его, потому что он уже давно мертв, и я поворачиваюсь, чтобы убежать, но он гонится за мною по пятам, и в ушах у меня звенит его крик: «Смерть всем нам!.. Смерть!» И, чувствуя на себе его руки, я вступаю в отчаянную схватку, пока чернота, словно морская пучина, снова плотно не окутывает меня.

И за всеми этими кошмарными видениями приходит ощущение, что я схожу с ума, что этот мертвец Хамфри поджидает меня у кромки прибоя и манит к себе трясущимися руками, и я, зачарованнный, чувствую, как мозг мой раскалывается, а тело искажается, и вот я уже не я, а Черный Бартлеми. И меня все время не покидает ощущение, что Хамфри караулит меня возле рифа, наблюдая, как его чары все больше и больше овладевают мною, и тогда начинает звать меня странным, всхлипывающим голосом, окликая меня по имени:

– Эй, Бартлеми! Черный Бартлеми!.. Ну, подойди же, подойди к Хамфри, который не может умереть, потому что уже нашел свою смерть, который знает все, знает, что ты, Бартлеми, выбрался из преисподней. Так иди же ко мне, Бартлеми, и стань таким же, как я. Со мной здесь остальные, все отличные ребята, и они тоже хотят увидеться с тобой, все они тоже нашли свою смерть – кто от петли, кто от ножа, кто от пули… Так-то!

И, вслушиваясь в эти дикие завывания, дрожа и обливаясь потом, я понял, что раз я и в самом деле Черный Бартлеми, то рано или поздно я должен буду пойти на этот зов.

Так случилось, что я вдруг очнулся и обнаружил, что, ослепленный ярким солнечным светом, стою, прислонившись к скале, и, задыхаясь, отчаянно ловлю ртом воздух. Немного погодя глаза мои начали кое-что различать, я смотрел в сторону рифа, где ждал меня Хамфри со своими мертвецами, и сокрушался, что они так далеко от меня.

Вдруг я увидел внизу, на Спасительном берегу, фигуру, которая тоже смотрела в сторону рифа. Это была высокая, стройная и величавая женщина, облаченная в роскошное расшитое атласное платье, перехваченное в тонкой талии золотистым поясом, а на голове у нее был накинут кружевной шарф. Она стояла, опустив голову и сложив руки, словно в горестном порыве, потом, подняв голову, она в страстной мольбе простерла руки к безоблачным небесам. Разглядев ее лицо, я узнал несчастную испанку, призывающую небеса обрушить месть на меня, на того, кто ее погубил; и, издав дикий вопль, я упал на колени.

– Помилуй, о Господи!.. Помилуй меня! Не дай мне сойти с ума!

Но, произнося слова молитвы, я знал, что это уже случилось, что безумие охватило меня еще до того, как я погрузился в ужасную пучину мрака.

Но Господь в бесконечном милосердии своем услышал мой скорбный крик, ибо вскоре Он вывел меня из черной бездны и явил передо мною два чуда, наполнившие меня изумлением и внезапной страстной надеждой. Первым была повязка у меня на ноге, и этого было достаточно, чтобы привести мой воспаленный мозг в окончательное замешательство. Была она из полотна такого белого и тонкого, какого не сыскать на этом острове; и тем не менее она была, явная и очевидная, обвязанная вокруг моей раны неведомыми умелыми руками.

Вторым чудом был серебряный кубок или кувшин редкой работы, искусно украшенный резьбой и орнаментом в виде фруктов и цветов. Сосуд этот стоял рядом со мною и наполовину был наполнен молоком. Чтобы получше разглядеть его, я поднялся с невероятным усилием. Но вдруг передо мною снова предстала она, эта несчастная испанка, которую я когда-то убил, и я в ужасе отшатнулся. Но она, упав на колени, протянула руки, чтобы обнять меня, и что-то кричала, только не помню что; и я, несмотря на слабость, отчаянно пытался уклониться от этих объятий.

– Я Бартлеми, Бартлеми, который убил тебя! – вскричал я. – Я Черный Бартлеми! Вон они там, за рифом!.. Они-то знают. Прислушайся, и ты услышишь, как они зовут меня…

– О Боже милосердный! Помоги мне вернуть ему рассудок!

Так кричала испанка, а потом вдруг, вынув гребешок, тряхнула волосами, и они рассыпались у нее по плечам, окутав ее блестящими волнами.

– Мартин! Мартин! – взывала она. – Ты не узнаешь меня?.. Неужели ты не узнаешь меня? Я Джоан… очнись, Мартин…

– Нет! – сказал я. – Нет… Дамарис умерла… Я видел, как она умерла!

– Тогда кто же я, Мартин?

– Ты испанка или… тоже призрак, один из тех, что преследуют меня повсюду.

Но тут руки ее крепко сжали мои, а мягкие волосы окутали меня всего, когда она склонилась надо мною. И, почувствовав тепло и силу этих рук, я затрепетал и уже не сопротивлялся, а она еще больше склонилась надо мною, и теперь я мог ощущать на своем воспаленном лбу и горячечных щеках ее нежное дыхание.

– Это я, твоя Дамарис, Мартин, – говорила она, и слезы катились у нее из глаз. – Это я, твой друг. Я пришла утешить тебя.

Видя мой трепет и изумление, она обняла меня и крепко прижала к своей груди. И тогда я разрыдался, но это были слезы радости и безмерной благодарности, которую невозможно выразить словами.

– О, Дамарис, – промолвил я наконец, – я снова увидел тебя и теперь не боюсь умереть!

– Мартин, – сказала она, плача вместе со мною, – неужели ты и в правду так рад… рад вновь встретиться со своим бедным другом?!

И теперь, когда я знал, что обрел прощение, безмерная, всеохватная радость разлилась песней в моей душе.