За полоской Спасительных песков я увидел мерцающий огонь их костра и, направившись туда, понял, что они разбили лагерь в тени того самого огромного перечного дерева, в той самой узкой скалистой расщелине, где мы с моею дорогой леди нашли свой первый ночной приют. Подойдя поближе, я уселся и стал обдумывать, как бы напасть на них так, чтобы уничтожить побольше врагов, прежде чем они дадут мне долгожданную смерть; в конце концов, я начал бесшумно взбираться на скалу в своих мягких козьих башмаках, осторожно скользя по камням.

Когда я поднялся туда, я услышал их хриплые голоса и по интонации (поскольку слов нельзя было разобрать) понял, что они говорят по-английски. Осторожно достигнув вершины, я устроился там, откуда можно было видеть, что делается в расщелине.

Они разлеглись возле костра, четверо угрюмого вида нечесаных, косматых парней; трое разговаривали, а четвертый лежал и время от времени глухо стонал.

– Да ну тебя к черту, Джоэль, трусливая ты собака! – рявкнул длинный тощий малый. – Такой хороший остров. Чего еще человек может желать?..

– Да уж, и кишащий кровожадными индейцами… да, Хамфри? – огрызнулся другой, с жиденькой черной бороденкой, повернувшись к раненому. – Уж мы-то знаем, что такое эти индейцы! Правда, Хамфри? Инки, ацтеки, москито, чимароны… Мы очень хорошо знаем их и их дьявольские повадки. Так ведь, Хамфри?

– Да-да! – простонал в ответ раненый. – Однажды я уже побывал в их лапах, а теперь они, похоже, окончательно разделались со мной. Бог ты мой! Плечо у меня так и горит…

– Стрела-то была индейская, Хамфри… Ведь индейская, а, приятель? И вся украшенная золотом, да? Вот посмотрите-ка сами. Думаю, это стрела вождя или касика, а где касик, там и остальные, это уж как пить дать, их водой не разольешь… уж я-то знаю, и Хамфри знает! Я же говорю, этот проклятый остров просто кишит индейцами, они тут как блохи, черт бы их побрал! И они доберутся до нас рано или поздно и будут мучить нас. Так вот что я скажу, братцы: давайте-ка уберемся отсюда подобру-поздорову, пока есть прилив… лучше уж торчать в море, оно хоть и бывает опасным иногда, но индейцы! Индейцы опаснее в тысячу раз!

– А что индейцы? Ведь они же оставили нас в покое…

– Точно! – крикнул тощий. – И потом, что это была за девка? А? Бьюсь об заклад, она не индианка! Чудный, просто лакомый кусочек, и красивая, да-а, красивая! Только вот Хамфри все дело испортил…

Тут человек по имени Хамфри снова застонал и выругался.

– Зато стрелял-то уж точно индеец! – сказал Нед. – А это означает, что здесь индейцы, а индейцы означают смерть для всех нас… Вот спросите Хамфри! Ведь смерть, правда же, Хамфри?

– Да, смерть! – прохрипел Хамфри. – Похоже, она взяла меня на абордаж. Умираю я, братцы… Умираю! Отвезите меня на корабль, в море умирать легче.

– Если тебе суждено умереть, Хамфри, – снова рявкнул тощий, – то умирай, приятель! Умирай. И чем быстрее ты покончишь с этим, тем лучше. А что касается индейцев, то я подожду, когда они появятся. А смерть…

– Смерть? – прохрипел Хамфри. – Ты первым ее получишь!

И, выхватив нож, он с силой замахнулся на говорящего, но остальные набросились на него. Пока они боролись, хрипло дыша и чертыхаясь, я приблизился к ним. Но тот, что был ранен, случайно поднял голову и увидел меня, я стоял, и бледный лунный свет падал на мое окровавленное лицо, и он издал хриплый вопль.

– Смерть! – вскричал он. – Братцы, смерть пришла за нами! Смотрите, вон она! Кровавая смерть, братцы, пришла забрать всех нас! Смотрите, смотрите, вон она!

Но в это мгновение я прыгнул на них сверху, сразу же повалив одного прямо в костер, разметавшийся в разные стороны, и в снопах вздымающихся искр и в дыму мы сошлись в яростной, отчаянной схватке. Вспыхнул и прогремел пистолетный выстрел, за ним другой, а я орудовал топором и ножом в разные стороны. Помню сумятицу беспорядочно наносимых ударов, хриплые голоса, выкрикивающие богохульства и проклятия, вопли и стоны, сплетение рук; однажды я закачался от прямого удара меча, потом нож сверкнул и ударил меня в ребро, но дважды я разил своим ножом и дважды попал, и один раз кто-то застонал и повалился от удара моего топора… потом они бросились удирать, а я стал преследовать их. Но у меня была повреждена нога, и дважды я падал, отстав от них ярдов на сто, а они добрались до шлюпки, и, хромая сзади, я видел, как они неистово боролись, чтобы забраться в нее; но прежде, чем я успел догнать их, они уже успели, беспорядочно барахтаясь, вскарабкаться в шлюпку. Извергая проклятия, я вошел в воду и брел в ней по пояс, собираясь подстрелить одного из них, но, выстрелив, попал в планшир, так что он расщепился, и, получив удар веслом, упал на колени, тут же меня захлестнуло волной и потащило обратно. Когда я снова встал на ноги, они были уже довольно далеко и усиленно налегали на весла, а я, рыча от бессильной ярости, стоял и смотрел им вслед, пока шлюпка не скрылась из виду. Тут до меня дошло, что в лодке я видел лишь троих, и, повернувшись, я бросился назад, чтобы расправиться с четвертым. Придя к месту схватки, я обнаружил там человека по имени Хамфри, он лежал распростертый на спине, и лицо его было раскроено пополам. Увидев, какой страшной смертью он умер, я отошел в сторону и принялся отчищать песком лезвие и рукоятку своего топора.

Потом, подойдя к тому, что раньше называлось Хамфри, я протащил его по песку и бросил в воду, а сам стоял и ждал, когда его унесет в море. Вскоре накатила волна и подхватила его, так что мне даже показалось, что мертвец приподнялся и помахал мне на прощание рукой.

Покончив с этим и сокрушаясь, что все еще жив, я принялся бесцельно бродить по берегу и, зайдя в скалистую расщелину, обнаружил там три мушкета, четыре пистолета с полными патронташами, а также нож и пару мечей и, сложив все это в кучу, снова принялся расхаживать взад и вперед.

Всю ночь я промаялся вот так, и рассвет застал меня сидящим под деревом Бартлеми и тупо глядящим в даль океана.

Итак, Господь отверг мои мольбы! Казалось, я не могу умереть. Вдруг, взглянув на себя в забрезжившем свете, я понял почему – на мне была кольчуга (а я и забыл о ней совсем), и, хмуро оглядев ее, я заметил, что вся она поцарапана и во многих местах запачкана кровью. И я подумал, что не кто иной, как моя леди, спасла мне жизнь, и мысль эта немного утешила меня. Я встал и, прихрамывая (под коленом у меня была глубокая рана), спустился к морю, чтобы смыть с себя грязь и кровь. Но, подойдя к воде, я застыл на месте, потому что там, теперь еще более отвратительное, чем при свете луны, лежало то, что раньше было человеком по имени Хамфри. Он лежал у самой кромки воды, и набегавшие волны шевелили его тело, отчего его руки и ноги безвольно двигались самым глупым образом, а разбитая голова, казалось, кивала, словно желая посмеяться надо мною. Я подошел и, взвалив его на спину, с большим трудом (ибо силы буквально вытекали из меня) начал карабкаться через риф. Выбрав место поглубже, я помедлил, потом с невероятным усилием размахнулся и швырнул его подальше, и, глухо ударившись о поверхность воды, он исчез в глубине. Но даже теперь меня не покидало тяжелое, смутное ощущение, что мертвец повернул в мою сторону и плывет к берегу; тогда я выхватил нож, сел и немного подождал, чтобы убедиться, так ли это на самом деле. Наконец я поднялся, но, подойдя к полоске Спасительных песков, резко обернулся, ожидая увидеть, как мертвец выходит из прибоя и протягивает ко мне свои ужасные руки. Так я оборачивался неоднократно, и призрак мертвого Хамфри преследовал меня весь день и еще много-много последующих томительных часов. Я все бродил, не разбирая дороги, солнце жгло, и я начал качаться, как пьяный, и бормотать про себя ее имя, потом стал громко выкрикивать его, и скалы эхом вторили мне, а из пустых пещер разносилось: «Дамарис! О, Дамарис!»

Глаза мои заволокло туманом, в котором, словно смеясь надо мною, двигались какие-то неясные очертания, и мне казалось, что среди них я вижу мою леди, но смутно и где-то очень далеко, и я принимался бежать и падал, обливаясь горячими, бессильными слезами. Это был поистине черный день для меня, из которого я помню лишь боль, безнадежную тоску и невыносимую жажду. Солнце садилось, когда я, ползя на четвереньках, вновь очутился на нашем зеленом плато, но, как я туда попал, не помню. Помню, как я напился из ручья и, шатаясь, вошел в пещеру, там упал и лежал, заполняя окрестности горестными стенаниями и все время звал: «Дамарис! О, Дамарис!» Помню пятно серебристого света, сияние, разливающееся во мраке, помню, как грезил, что моя леди снова, как и прежде, рядом со мною, как лепетал что-то о любви и прощении, помню боль разбитого сердца, когда я лежал и наблюдал за лучом света, подползающим к самой двери; помню, как, стеная и всхлипывая, я все еще смотрел на этот свет и вдруг осознал, что какая-то темная фигура движется на его фоне, услышал позади себя шорох, шаги… крик! И, зная, что это Хамфри пришел ко мне в минуту моей слабости, я попытался подняться и встретиться с ним лицом к лицу, но мои усилия были тщетны, и я начал кричать, называя его убийцей: «Это ты… ты убил ее… мою любовь… мою душу… это ты, Хамфри, который теперь мертв… ну, давай, подходи… подходи ближе, и я убью тебя снова!» Почувствовав на себе его руки, я попытался вытащить нож, но не мог; я застонал, и сознание покинуло меня.