День был еще в полном разгаре, когда мы достигли своего обиталища, и оба были рады возвращению, особенно моя леди.

– Я и в самом деле начинаю любить этот наш дом, – сказала она и тут же принялась подметать все три наши пещеры.

Я же решил немедленно начать делать кресло для нее. Я взял пилу и отправился к Спасительному берегу, чтобы выбрать и отпилить себе подходящий брусок, но, едва приблизившись к побережью, издал радостный возглас, потому что увидел на песке, весь опутанный обрывками канатов и веревок, большой обломок мачты.

Подойдя поближе, я увидел, что это кусок грот-мачты какого-то большого корабля, недавно потерпевшего крушение, и поспешил вдоль берега, высматривая, не выбросило ли туда еще каких-нибудь обломков, но не нашел ничего достойного внимания. Вернувшись к мачте, я с радостью заметил, что снасти на ней новые и крепкие, хотя и ужасно запутаны. Тем не менее мне вскоре удалось распутать добрых пятьдесят ярдов отличной, прочной веревки, да еще оставалось много более толстых канатов, которые можно было освободить только вдвоем. Взяв веревку, я направился к той скалистой расщелине, где однажды убил козу, и, взобравшись на поросший кустами уступ, обнаружил, что он изрешечен большими и маленькими пещерами, и нашел там многочисленные следы присутствия животных. Избрав себе узенькую, хорошо протоптанную тропинку, я установил на ней западню со скользящей петлей, а потом сделал еще несколько таких ловушек в других местах и вернулся к работе над мачтой. За этим занятием и застала меня моя леди и тут же принялась усердно помогать мне, как настоящий товарищ.

К тому времени, когда день пошел на убыль, у меня уже был такой внушительный моток веревок и канатов, о каком совсем недавно я мог лишь мечтать.

Покончив с этим, я поблагодарил мою спутницу за старательную помощь, но, увидев ее измученный вид после такого тяжелого и изнурительного труда, очень раздосадовался и стал корить себя за то, что позволил ей заниматься такой грубой работой, но она, невзирая на крайнюю усталость, лишь посмеялась над нею, как она обычно делала.

– Ну что вы, Мартин, – сказала она, – труд очень хорошая и полезная вещь, потому что укрепляет и оздоровляет не только тело, но и дух. Я с радостью помогаю вам, когда могу, и мне приятно видеть, как вы, не имея ничего под рукой, умудрились уже столько всего смастерить. И чем больше я тружусь и чем этот труд тяжелее, тем больше сил и желания работать я нахожу в себе, так что пусть вас не беспокоит, если иногда я выгляжу немного усталой.

Ее слова немного утешили меня, но, случайно увидев ее руки, я взял их в свои и, перевернув, обнаружил, что ее нежные ладошки покраснели и покрылись волдырями от грубых веревок; мне стало жалко эти маленькие ручки, и я чуть было не бросился осыпать их поцелуями, но вовремя спохватился, и она, я думаю, почувствовала это, потому что вдруг вспыхнула и, рассмеявшись, убрала их.

– Ну что вы, Мартин, – тихо произнесла она. – Иногда мне хочется, чтобы вы забыли, что я существо другого пола!

– Это просто невозможно! – возразил я.

При этих словах она украдкой взглянула на меня и покраснела еще больше.

– Ну, тогда, – сказала она, – вы не должны баловать и ограждать меня от забот только потому, что я женщина…

– Никогда, – молвил я. – Это не в моем характере.

– И все же вы это делаете, Мартин.

– Как это?

– Ой, да множеством способов… Вот взять хотя бы эти волдыри. Почему ваши руки грубеют, а мои нет? Природа создала меня женщиной, но судьбе, Мартин, было угодно сделать меня вашим товарищем. Но как я по-настоящему могу быть вашим товарищем, не разделяя при этом с вами всех трудностей?

Я не нашел, что ответить, и, уставившись в бескрайнюю даль океана, смотрел на его воды, мерцающие в туманной дымке.

– Несомненно, – произнес я наконец, – о, несомненно, ни у кого еще не было такого нежного и верного товарища! А я такой грубый и непривлекательный… и совсем не заслуживаю этого!

– Но вы вовсе не такой, Мартин!

– Нет. Я такой… именно такой… и вы даже не подозреваете, какой я, вы, такая чистая, такая безгрешная, просто святая…

– Святая? О, Мартин! – И она рассмеялась, правда не очень весело. – Да, я, конечно, святая, но при этом остаюсь самым обыкновенным человеком и сейчас, например, жутко хочу есть, и мне уже просто не терпится поужинать. Так что умоляю вас, пойдемте поедим.

По дороге мы решили заглянуть, не попалось ли что-нибудь в мои силки; и действительно, подойдя поближе, услышали топот и фырканье и вскоре увидели запутавшуюся в них козу – веревка туго сдавила ей шею, и она пыталась вырваться, а рядом с нею жалобно блеял козленок.

– Ах, Мартин! – вскричала моя леди и принялась ласкать крохотное создание, пока я освобождал мать.

Коза, несмотря на веревки, душившие ее, отчаянно брыкалась и сопротивлялась, но мне удалось связать ей передние и задние ноги, и, взвалив ношу себе на плечи, я направился к нашему дому, а моя леди несла козленка, прижимая его к груди, и он чувствовал себя там прекрасно, в чем не было ничего удивительного.

– Очаровательная, милая крошка! – восхищалась моя леди, гладя его шелковистую шерстку. – И очень скоро станет ручным.

– Вот и положено начало нашему стаду. Не долго нам придется ждать, когда у нас появятся масло и сыр.

– Вы должны сделать мне пресс, Мартин.

– И маслобойку, – добавил я.

– Не надо. Мне будет вполне достаточно одной из наших мисочек.

– Но ведь маслобойка удобнее. У вас будет маслобойка, и не одна.

Вечером, когда после ужина мы сидели у костра, моя леди, несмотря на усталость, была веселее обычного и строила планы на будущее, решая, какую еще мебель я должен смастерить – два кресла, буфет, полки – и куда все это поставить.

– Мартин, теперь, когда у нас есть козочки, мне нужна сыродельня. Пусть она будет в нашей третьей пещере, и там же будет кладовая. К тому же я недавно зашла в наш садик и обнаружила там множество разных трав, в том числе и лекарственных. Со временем, Мартин, мы обживем эти пещеры так, что они превратятся в настоящий дом. И то, что мы все делаем своими руками, сильно радует меня.

– Все это, конечно, так, – сказал я, – действительно… но…

– Но что, сэр? – спросила она, предостерегающе подняв палец.

– Может настать день, когда все это надоест нам. И тогда?

– Нет-нет, мы слишком заняты…

– Но неужели вы можете… могли бы, – проговорил я, начиная заикаться, – могли бы довольствоваться жизнью здесь до конца ваших дней?

– До конца моих дней? – повторила она, задумчиво глядя в огонь. – Ну, Мартин, впереди еще длинный путь, и наше будущее в руках Господа. Так зачем же тревожиться?

– Знаете, мне так мало счастья довелось видеть в жизни, оно не баловало меня, и я меньше всего боюсь, что оно может покинуть меня и оставить наедине с моими горестями.

– Так вы все-таки счастливы?.. Это так неожиданно, Мартин!

Тут я растерялся и, припомнив все, начиная с того момента, как нас выбросило на остров, я осознал, что, несмотря на мое дурное, мрачное состояние духа, счастье пришло ко мне, когда я нашел ее на берегу живою.

– Да, я уже больше не отчаявшийся несчастный, каким был раньше, – промолвил я наконец.

– Потому что в последнее время вы забыли былые печали и зло, причиненное вам, и перестали горевать о себе. Быть может, однажды, Мартин, вы забудете о них навсегда.

– Нет. Никогда!

– И все же я всем сердцем надеюсь, – произнесла она, тяжело вздохнув.

– Я хотел бы забыть, но не смогу. Это выше моих сил. Страдания, что я перенес на гребной скамье, позор бичевания, кровь и все это скотство… их я не забуду никогда!

– Ну, тогда, Мартин… мой дорогой Мартин, – сказала она и, внезапно соскользнув с табуретки, опустилась на колени и простерла ко мне руки. – Я молю Небесного Отца нашего здесь, сейчас, перед вами, чтобы вы, помня все ваши муки и страдания, смогли создать из них возвышенный ореол, который мог бы увенчать ваше мужество… чтобы вы, ничего не забывая, могли бы все же раз и навсегда отказаться от мести и постараться забыть… и простить, Мартин, и получить в награду мужество и безмерное счастье…

Тут она умолкла; грудь ее вздымалась, а глаза были обращены ко мне в нежной мольбе; а я (о, какой же я был глухой, близорукий глупец!) слушал и не слышал ее, смотрел на нее и не видел ничего, кроме ее обворожительной красоты, и, чувствуя ее невероятную близость и держа ее руки в своих, я вдруг отпустил их и отвернулся, боясь не сдержаться и стиснуть ее в своих объятиях.

– Это невозможно! – пробормотал я. – Я мужчина, и к тому же далеко не ангел!.. Нет, нет, это невозможно!

Она поднялась и долго молча смотрела на огонь, потом вдруг повернулась, словно собираясь уйти, но, сев на табуретку, вынула шпильки и тряхнула копной своих блестящих волос, отдающих бронзой при свете пламени костра. И, глядя на ее нежное лицо, окаймленное шелковистыми волосами, на ее огромные глаза и длинные ресницы, на ее живой розовый ротик, я понял, что нигде в мире не увижу девушки красивей и не найду такой настоящей женщины, как она.

– Мартин! – тихо проговорила она, начав заплетать волосы в толстую косу. – Вы когда-нибудь любили?

– Нет, – ответил я. – Не любил!

– Я вот думаю, можете ли вы вообще любить?

– Нет! – повторил я и сжал кулаки. – Никогда!

– Похоже, это действительно так, – сказала она еще тише. – Мне кажется, в вашем сердце нет места любви, оно полностью занято ненавистью, а ненависть – ваш неизлечимый недуг. Разве не так, Мартин?

– Так… то есть нет! Откуда мне знать?

– И все же, Мартин, если в один прекрасный день любовь посетит вас, это будет любовь, недостойная порядочной женщины!

– Ну, тогда, – молвил я, – да оградит меня Господь от подобной глупости.

– Тогда лучше молите Любовь, чтобы она в своей безграничной мудрости научила вас другой глупости – ненависти, Мартин!

– Это правда, – с горечью заметил я, – правда, которая стала частью меня самого! Она была моею спутницей в одиночестве, моим утешением в горести, моей надеждой, да что там – моей жизнью, иначе я бы просто умер! И теперь… теперь вы предлагаете мне забыть ее, словно какую-то прихоть, каприз, пустую игру воображения… Эта мысль придавала мне силы, и благодаря ей я смог вынести все испытания, выпавшие на мою долю!

– Да, да. Я предлагаю вам забыть ее! – вскричала она. – Ради вас самого, Мартин, и ради меня.

– Нет! – молвил я. – Тысячу раз нет! Эта мысль давала мне силы жить, и я откажусь от нее только вместе с жизнью.

Тут ее пальчики, занятые своим милым делом, дрогнули, и, уронив голову, она закрыла лицо руками, а я, не имея ни малейшего сомнения в том, что она плачет, встревожился и наконец спросил ее:

– Но, моя дорогая леди… даже если это и так… зачем же так глубоко огорчаться?

– Огорчаться? – проговорила она, поднимая голову, и я увидел, что глаза ее сияют, а губы тронула улыбка. – Знаете, Мартин, я удивляюсь, каким красноречивым вы становитесь, когда говорите о своих обидах: такое впечатление, будто вы боитесь позабыть о них и все время подстегиваете свою медлительную память, и у меня даже появляется надежда, что в один прекрасный день она уснет и не проснется никогда.

И опять я не нашел, что ответить. Она поднялась и, пожелав мне доброй ночи, тихо напевая, удалилась спать, оставив меня в замешательстве. Я сидел, уставившись в гаснущий костер, как вдруг она вернулась.

– Что на этот раз? – спросил я.

– Наша коза, Мартин! Я не смогу уснуть, пока не буду уверена, что она не убежит… Пойдемте посмотрим.

И она протянула мне руку. Я поднялся и, чувствуя в своей руке ее теплые, нежные пальчики, направился в темноту, нашел козу, привязал ее к дереву возле самого ручья и убедился, что животное улеглось там мирно и спокойно, и козленок тут же. Картина эта весьма порадовала мою леди.

– Нехорошо, что бедная козочка должна ходить все время вот так, на привязи. Не могли бы вы, Мартин, сделать изгородь? И потом, у нее должно быть какое-нибудь укрытие на случай непогоды.

Я согласился. На обратном пути мы начали строить планы, из одного рождался другой, и мы весело их обсуждали.