Когда я открыл глаза, сквозь распахнутую дверь лился яркий солнечный свет, и я понял, что моя спутница уже на ногах. Я тоже поднялся и, выйдя из пещеры, застыл в изумлении при виде опустошения, которое произвела вчерашняя буря. Повсюду вверх корнями лежали вырванные деревья, а в наиболее открытых местах ветер и вовсе унес их прочь, так что все вокруг сделалось неузнаваемым. И хотя ветер утих, море все еще бурлило и пенилось, с грохотом разбиваясь о прибрежный риф. Взглянув на Спасительный берег, я увидел, что на песке полно плавника и надо всем этим безоблачная синь и жаркое утреннее солнце.
Взяв крючки, лесу и гибкий прут для удилища, я отправился поудить рыбы на завтрак. Достигнув лагуны, я подивился, как спокойны и безмятежны ее воды по сравнению с пенящимся и грохочущим о риф прибоем. Я сделал наживку из козьего сала и принялся удить. Долго ждать не пришлось, так как очень скоро начало клевать, и, сгорая от радости и нетерпения, я с такой силой выдернул удочку, что рыбина, вертясь и сверкая на солнце, сорвалась с моего незазубренного крючка и, трепеща, упала на песок у моих ног. И я радостно отметил про себя, что хотя она и не очень крупная, но все равно очень хорошая. Вскоре я понял, что рыба здесь клюет охотно и проворно хватает наживку, и хотя несколько рыбин у меня сорвалось, все же постепенно я наловчился и мне удалось поймать штук пять разной величины и самых удивительных расцветок.
Так я сидел на берегу в тени скалы, счастливый и довольный, полностью увлеченный этим приятным занятием. Потом, случайно подняв глаза, увидел мою спутницу: она стояла на скале прямо напротив меня и всматривалась в даль, в беспокойные воды моря. И когда я увидел ее тонкую, изящную фигурку, вырисовывающуюся на фоне синего неба, ее длинные волосы, развеваемые ветерком, я начисто забыл о своей рыбе, ибо только теперь, впервые я заметил ее яркую красоту. Пока я любовался ею, она повернулась и, заметив меня, приветственно помахала мне рукой и начала спускаться по камням вниз, уверенно перепрыгивая с уступа на уступ, гибкая и грациозная, как греческая нимфа или богиня. Но я, зная, какими опасными могут быть эти камни, с тревогой наблюдал за нею, затаив дыхание, пока она проворно не спрыгнула на песок и радостно побежала мне навстречу. Тут я спохватился, взялся за свою забытую удочку и обнаружил, что крючок пуст, а она весело рассмеялась при виде моей неудачи.
– Ах, Мартин, – сказала она, – посмотрите, какое чудесное солнышко, и море, и небо, и такой ласковый ветерок! Словно природа решила возместить ущерб, нанесенный этой ужасной бурей, повалившей столько деревьев!
– Да, друг мой, – молвил я, – зато теперь у нас есть много плодов, которые нужно собрать поскорее, пока они не начали портиться, и хороший запас кокосовых орехов, ведь они сгодятся не только в пищу, но и для тысячи других целей.
– Но все-таки природа очень жестока, Мартин. Я видела множество мертвых птиц и даже бедную козочку, раздавленную деревом.
– Ну, по крайней мере, – заметил я, – будем питаться ими, если, конечно, сможем.
– Вы все время думаете только о еде, Мартин.
– Возможно, – ответил я. – Кстати, вот рыба нам к завтраку.
Она опустилась на колени и принялась удивленно разглядывать мой улов.
– Мне кажется, – проговорила она, – мы и в самом деле попали в рай, потому что даже рыба здесь прекрасна. Почему вы так смотрите на меня, Мартин? Что такого удивительного в том, что я радуюсь жизни в этом дивном месте в такой дивный день? Более того, я искупалась…
– Как вам это удалось? Ведь море неспокойно.
– Я нашла крохотный заливчик, где волны ровные и гладкие. Но пойдемте завтракать, потому что сегодня, Мартин, сегодня мы отправимся исследовать наш остров.
– Да? А я думал испробовать сегодня свою новую пилу, – сказал я. – Я намеревался начать для вас кресло.
– Кресло может подождать. Мартин, мне просто не терпится узнать неизведанное. Кто знает, сколько неведомых чудес ожидает нас там?!
– Как хотите! – проговорил я, вставая.
И мы поднялись на свое плато.
Вскоре я разжег костер, и, пока она хлопотала, готовя завтрак, что-то жизнерадостно напевая нежным голоском, я взял пистолет, прочистил, смазал и, зарядив его одною из моих шести пуль, счел, что это будет отличное оружие. Отложив его в сторону, я сходил за дневником Адама, вырвал из него карту острова и принялся изучать ее, готовясь к предстоящему путешествию.
Услышав, что моя спутница зовет меня, я обнаружил, что завтрак уже готов и рыба аппетитно зажарилась. Пока мы ели, я показал ей карту Адама, она очень обрадовалась и удивилась, где я ее нашел, и тогда я рассказал ей все. Изучив карту, она еще больше укрепилась в желании поскорее отправиться в поход.
– Но, Мартин, – вдруг сказала она, – кажется, господину Пенфезеру пришлось убить немало несчастных людей, смотрите-ка: один… два… три… О, множество людей, все они погибли от его руки… и каждый отмечен маленьким крестиком.
– Да, – кивнул я, – и все они «заслужили смерть»!
– Заслужили смерть? Что это значит, Мартин?
– Самое обыкновенное убийство. Все это отмечено в его дневнике.
– Мне бы хотелось увидеть этот дневник, Мартин.
– Ну что ж, пожалуйста. И тогда сами разберетесь, разбойник он или нет, ибо не мне судить об этом.
– А сейчас, – сказала она, поднимаясь, – давайте собираться в путешествие. Впрочем, оно не окажется трудным, потому что, если судить по этому плану, остров не больше семи миль в длину и около пяти в ширину.
– Даже если и так, – промолвил я, – все равно оно не будет легким из-за густых лесов, непролазных кустарников, болот и топей и, насколько я могу судить, займет целый день.
– Ну, тогда, Мартин, – сказала она, вскочив, – чем раньше мы выйдем, тем лучше.
Уступив ее настойчивости, я стал снаряжаться в путь. За пояс я сунул свой верный нож и топор, с другой стороны, для равновесия, пистолет, на плечо повесил лук и колчан со стрелами и срезал молодое деревце для посоха. Вскоре вышла моя спутница, ее тонкий стан был подпоясан поясом из козьей шкуры, к которому она привязала другой наш нож, вложенный в ножны, и мою котомку, и мы пустились в путь. Достигнув небольшой долины, мы повернули вправо, или, судя по карте Адама, к западу, и направились вдоль ручья, журчащего то меж огромных валунов, то меж берегов, покрытых множеством самых разных цветов редкой красоты. Здесь были всевозможные кусты и деревья, не тронутые бурей, ибо в силу уединенного расположения долины ветры обошли ее стороной. Солнце поднималось все выше, и становилось жарче, так что, когда мы добрались до небольшой рощицы, я предложил моей спутнице отдохнуть немного в тени, а сам из огромных листьев сделал нечто вроде головных уборов ей и себе, их смешной вид ее очень позабавил, и немного погодя мы снова тронулись в путь. Вскоре мы выбрались на равнину – поросшую травой холмистую возвышенность, за которой виднелся мрачный лес, как раз как было указано в карте Адама. И вот, следуя этой карте, мы устремились на север и спустя какое-то время снова вышли к реке и где-то слева вдалеке услышали шум водопада. Повернув в ту сторону (мне очень хотелось показать ей это чудо), перед собой мы увидели плоскогорье, окаймленное зарослями папоротника и цветущих кустарников, тут же вскарабкались на него, и, когда мы взбирались, грохот водопада становился все громче и громче. Достигнув вершины, мы увидели, что прежде она была покрыта могучими деревьями, а теперь большинство из них валялось, вырванные с корнем, в хаотичном беспорядке, и только некоторые из них буря пощадила.
– О, Мартин! – воскликнула моя спутница и застыла в благоговейном созерцании разрушительной картины, произведенной безжалостной бурей. Идти стало трудно, и, работая топором, я расчищал нам путь, пока мы не вышли туда, откуда был виден окруженный сиянием радуги водопад, который обрушивался со скалы в глубокие, неспокойные воды далеко внизу.
Я ожидал, что моя спутница разразится возгласами восхищенного удивления, но она безмолвно застыла и, сцепив руки, ошеломленно взирала на эту величественную картину падающей воды и на вскипающие пеной глубины внизу. Наконец она нарушила молчание.
– О, Мартин, – прокричала она мне в самое ухо, ибо водопад грохотал со страшной силой, – да это просто чудо из чудес!
– Как это, друг?
– Эта громадная толща воды со всей ее тяжестью все же не так уж сильно вздымает те черные глубины… И как такое возможно?.. Значит, это темное озеро неизмеримо глубокое.
– Похоже, что так, – согласился я. – Вероятно, когда-то здесь был вулкан, а это его кратер.
Неподалеку от места, где мы стояли, огромный кусок скалы выступал над озером – это был тот самый мертвый камень, на котором я сидел в тот день, когда впервые открыл этот водопад. Сейчас, глядя на него, я был поражен его причудливой формой и с отвращением отметил, что он напоминает человеческий череп с бесплотным подбородком, вдавленным носом и огромными пустыми глазницами. Моя спутница тоже заметила это и, крепко сжав мою руку, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Молча мы стояли перед ним, и чем дольше взирали на эти мрачные очертания, тем отчетливее ощущали его невыразимо зловещую сущность, пока наконец разом не повернулись и поспешили прочь.
– Мрачное зрелище. Правда, Мартин?
– Что верно, то верно! – согласился я. – Камень похож на голову мертвеца! Хотя на самом деле это всего лишь вулканическое образование. Иногда природа вытворяет странные штуки, и это как раз одна из них, и, надо сказать, далеко не радующая глаз!
Мы тронулись в путь и вскоре вышли на равнину, где струилась река с берегами, поросшими тенистыми деревьями, на их ветвях порхало множество самых разных птиц с ярким, невиданной красоты оперением, а внизу, на земле, все было усыпано цветами, и моя леди то и дело издавала негромкие возгласы радостного удивления. И все же, несмотря на эту благостную картину, мы еще долго не могли стряхнуть с себя неприятное ощущение от того зловещего камня.
Мы двигались вперед, а ласковый, свежий ветерок, дувший с моря, смягчал непомерный солнечный жар, к нашему немалому облегчению, так что, несмотря на трудности пути, мы бодро шагали, смеясь и неустанно разговаривая, как самые добрые товарищи.
К полудню мы подошли к месту, где согласно карте Адама должен был быть брод, но после недавних дождей реку раздуло и она была очень глубокой. Тем не менее вскоре мы нашли достаточно безопасный брод, и, когда переправились через реку, моя леди снова принялась восхищаться своими новыми башмачками, обнаружив, что они непромокаемые.
– И потом, Мартин, они такие легкие и удобные!
– Да, вы немало прошагали в них! – сказал я. – Но… – Но?.. Что «но»? Не станете же вы утверждать, что я неуклюжая и неповоротливая! Правда-правда, я могу бегать не хуже вас, несмотря на то что у вас такие длинные ноги, сэр.
И она предложила мне попробовать обогнать ее, мы побежали вперегонки, несмотря на жару, и она была столь проворна, что я едва поспевал за нею. Так мы неслись, пока, раскрасневшиеся и задыхающиеся, не остановились и радостно расхохотались.
Вскоре мы набрели на небольшую лесистую лощину, тенистую и уединенную, где росло множество цветов и гроздьев дикого винограда, и моя спутница несказанно обрадовалась. Мы присели отдохнуть и ели виноград, который показался нам вкусным и освежающим, как никогда.
Я мог бы еще долго рассказывать о чудесах этого острова, о плодах, что росли здесь, о птицах и зверях, об огромных великолепных бабочках, порхавших среди цветов, и о множестве самых разных удивительных вещей, то и дело встречавшихся на нашем пути, но тогда повествование мое затянулось бы непомерно (и уже вряд ли могло бы кого-нибудь увлечь); поэтому скажу только, что мы неуклонно продвигались вперед, пока солнце не начало клониться к западу, показав тем самым, что нам пора поворачивать обратно. Но прямо перед нами возник высокий холм, чья вершина возвышалась над островом, и моя спутница решила во что бы то ни стало взобраться на него.
– Мартин, – проговорила она, забыв об усталости, – если мы поднимемся туда, то сможем оглядеть с высоты все свои владения!
И вот, огибая лесистые места и обходя стороной непролазные заросли, мы начали подъем и нашли, что это не такое уж трудное дело. И тут я представил, как когда-то здесь бежал Адам, а по пятам за ним, скрежеща о камни сверкающим на солнце крюком, несся Трессиди. Не раз, пока мы поднимались, нам встречались небольшие стайки коз, которые, завидев нас, поспешно разбегались в разные стороны; тут же я заметил крупных птиц и решил подстрелить одну, если представится случай. Что же до моей спутницы, то она так проворно взбиралась вверх, что я едва поспевал за нею, пока наконец, раскрасневшись и тяжело дыша, она не повернулась и не посмотрела на меня лучащимися от радости глазами. Так мы взобрались на вершину. Взглянув на картину, раскинувшуюся перед нами, она издала слабый, невнятный возглас и, опустившись на траву, убрала со лба влажные локоны, чтобы они не мешали ей видеть все это.
Перед нами расстелилась холмистая местность с просторными саваннами, величавыми рощицами стройных пальм и спутанными зарослями кустарников, мрачными лесами и блестящими на солнце реками, гармония зелени и красок, окаймленная скалами и безбрежной синевой океана, сверкающего, словно сапфир.
Обозревая остров с высоты, я понял, что карта Адама довольно точно отражает его ландшафт, и, сидя рядом с моею леди, принялся разглядывать его более тщательно, особенно возвышенность, на которой мы находились. И, глядя по сторонам, я вспомнил рассказ Адама о том, как он как раз где-то здесь сошелся в смертельной схватке с Трессиди, мне показалось, что я даже узнал это самое место, а именно узкий уступ скалы на самом краю пропасти, а далеко внизу синеющие глубины моря, с пеной разбивающегося об отвесные скалы. Вдалеке за холмами и долинами виднелся зеленый утес с серебристой прожилкой водопада, указывающей на наше обиталище, а за ним, по правую руку от меня, опять белая пена разбивающихся о риф волн. И, глядя на эти красоты, представшие моему взору, и зная, что являюсь их полновластным и неоспоримым хозяином, я вдруг ощутил неизведанную доселе радость.
Осененный внезапной мыслью, я повернулся и стал теперь разглядывать красоту той, что сидела рядом со мною, – гордо посаженную изящную головку с копной шелковистых густых волос, ровные брови, спокойный и безмятежный взгляд синих глаз, точеный носик, пухлые розовые губки и ямочку на подбородке, нежную шею, высокую грудь и тонкую талию. Так я сидел и зачарованно любовался ее восхитительной красотой, безучастный ко всему остальному, пока она беспокойно не зашевелилась, словно почувствовав мой пристальный взгляд, и посмотрела на меня. Взгляд ее утратил свою безмятежность, а шею, щеки и лоб вдруг залил стыдливый румянец; но даже тогда она не отвела глаз в сторону и встретила мой взгляд не дрогнув.
– В чем дело, Мартин? – тихо-тихо спросила она.
– Предположим, – медленно проговорил я, – предположим, что нас отсюда никогда не заберут… предположим, что мы обречены прожить здесь до конца своих дней.
– Это, несомненно, злая мысль, Мартин. Разве не так?
– Неужто такая уж злая? Разве найдется где-нибудь место лучше, чем здесь?
– Конечно нет, Мартин.
– Тогда в чем же тут зло? А, Дамарис? Быть может, в том, что вам не терпится вернуться в Англию?
– Там мой дом, Мартин!
– Неужели дом так дорог вам?
Не найдя, что ответить, она встревожилась.
– Или, может быть, – продолжал я, прислонив к ноге посох и нахмурясь, – там ждет вас кто-то, кого вы любите?
– Нет, Мартин. Разве я не говорила вам, что…
– Ну, тогда, – снова сказал я, – быть может, вас утомили мои невежественные манеры и вам хотелось бы поскорее расстаться со мной?
– Нет, Мартин… только… только…
Тут она замолчала, и румянец снова залил ее лицо.
– А может быть, вы просто боитесь, что я влюблюсь в вас… со временем?
– Влюбитесь?.. В меня?! – проговорила она очень тихо, и я увидел, как ее розовые губки шевельнулись в улыбке, когда она наклонилась сорвать цветок, что рос рядом. – Да что вы! – беспечно произнесла она. – Это было бы просто немыслимое чудо!
– Это почему же? – удивился я.
– Потому что я Джоан Брэндон, а вы, Мартин, поклялись отомстить.
– Отомстить? – произнес я, и посох хрустнул у меня в руках при этих словах.
– А разве это не так, Мартин? – спросила она задумчиво. – И разве, вырвавшись с этого острова, вы не станете снова искать смерти вашего врага? Разве вы больше не мечтаете о мести?
– Да, правда, – проговорил я. – Разумеется, это так. Иначе и быть не может. Ну, пойдемте!
И, отбросив сломанный посох, я поднялся на ноги. Но она продолжала сидеть, потом подняла голову и как-то странно посмотрела на меня.
– Бедняжка Мартин! – тихо проговорила она. – Бедняжка Мартин!
Потом медленно и устало поднялась, и мы стали спускаться вниз, причем я был в самом мрачном расположении духа и шел молча. Вдруг на небольшом от нас расстоянии я заметил одну из тех крупных птиц, о которых упоминал раньше, и, выхватив лук, натянул его, выпустил стрелу и (как было угодно судьбе) подстрелил свою добычу.
– Зачем вы убили бедняжку, Мартин?
– Нам же нужен ужин.
– Ужин ждет нас дома.
– Дома? – переспросил я.
– В пещере, Мартин.
– Сегодня нам туда уже не добраться. Через час-другой стемнеет, луны сейчас нет, так что лучше нам остаться здесь.
– Как хотите, Мартин.
На берегу реки, извивающейся меж зеленых лужаек, была небольшая рощица, и, усевшись там, я принялся ощипывать птицу.
– Разве я не могу сделать это, Мартин?
– Я сам прекрасно справлюсь.
– Как хотите, Мартин.
– Вы, несомненно, устали.
– Ну, приготовить ужин не ахти какой труд, Мартин.
– И все же сегодня им займусь я.
– Ну и прекрасно, – сказала она и отправилась собирать хворост для костра, а я стал ощипывать птицу и обнаружил, что мясо у нее белое и, должно быть очень вкусное.
И пока я сидел, во мне начал расти гнев на самого себя за ту глупость, что я допустил по отношению к ней, за те дурацкие слова насчет любви, которые так неосторожно вырвались у меня. И когда она опустилась на колени, чтобы приготовить костер, я сообщил ей об этом.
– Я сказал вам глупость недавно.
– Да, Мартин, сказали! – произнесла она, склонившись над кучкой хвороста. – Но какую из них вы имеете в виду?
– Я имею в виду ту глупость, которую я нес тут про любовь.
– О, разве же это глупость, Мартин? – сказала она, укладывая хворост.
– Глупость и заблуждение. Потому что я никогда не смог бы полюбить вас… или любую другую женщину…
– Но почему бы и нет, Мартин?
– Потому что мне не дано это… у меня нет ни малейшей склонности… и никогда не…
– Ну, тогда, значит, вы какой-то особенный человек, Мартин, не такой, как все. Я разожгу костер?
– Нет. Я сам.
– Хорошо, Мартин.
Она, сложив руки, уселась и с серьезным и торжественным видом стала наблюдать за мною, и я все время чувствовал ее испытующий взгляд. Ощипав и выпотрошив птицу, я принялся чистить ее ножом, но, чувствуя, что моя спутница продолжает смотреть на меня, я начал злиться, порезал себе палец и тихонько выругался, тогда она встала и удалилась.
Подготовив птицу, я насадил ее на две палочки, зажег костер, сел рядом и стал ждать. Едва я покончил с этим, как появилась моя леди.
– Мартин, – проговорила она, – разве вы не связали у нее крылышки и ножки, прежде чем жарить?
– И так сойдет.
– Ну и отлично, Мартин. Только почему вы так сдержанны со мною?
– Я угрюм от природы! – промолвил я.
– Это верно! – кивнула она. – Но за что теперь вы на меня сердитесь?
– Уже не помню.
– Днем вы были такой радостный и так весело смеялись, один раз даже принимались насвистывать…
– Ну и очень даже глупо с моей стороны!
– Ну, тогда мне нравится ваша глупость… иногда, правда! – тихо произнесла она. – Посмотрите-ка на эту реку, Мартин, в карте она названа Змеистой. И в самом деле, она вьется и извивается, как змея. Но откуда здесь берется столько воды? Как вы думаете, Мартин? Пойдемте посмотрим!
– Нет. Нужно присматривать за птицей…
– Ну и оставайтесь здесь, – сказала она, сердито топнув ножкой, – оставайтесь, пока настроение у вас не поднимется! И пусть ваша птица сгорит дотла!
И она удалилась прочь, а я смотрел ей вслед и чувствовал себя полным дураком, пока она совсем не скрылась из виду. Так сидел я возле огня и старательно наблюдал, как жарится моя птица; но постепенно погрузился в глубокие раздумья и так увлекся своими мыслями, что почувствовав запах горелого, вскочил и увидел, что моя птица ужасно опалилась.
Это повергло меня в такое бешенство, что я чуть было не бросил ее в огонь, чтобы покончить с нею навсегда; гнев мой рос, время шло, а спутница моя все не возвращалась. Солнце быстро садилось, птица была почти уже готова, и я начал кричать и аукать. Сумерки сгущались, а ответа не было, тогда я вскочил и начисто позабыв о своей стряпне, бросился искать ее, все время выкрикивая ее имя. Идя берегом вдоль реки, я обнаружил, что она резко сузилась и поток в этом месте глубокий и бурлящий, и мне сделалось страшно при мысли, что с моею своенравной леди что-то случилось. Вскоре, когда я бежал, обшаривая все вокруг глазами в надежде найти ее, сквозь шум воды я услышал какой-то прерывистый рев и не представлял, что бы такое это могло быть, но, расчистив себе путь через заросли, наконец увидел прямо перед собой струю воды, что фонтаном била вверх из расщелины у подножия холма. Размером она была с доброе дерево и силой взмывала на высоту футов приблизительно двадцати или около того, потом до половины ослабевала, чтобы снова взметнуться вверх. Чуть замедлив шаг возле этого чуда, я хотел было поспешить дальше и снова принялся звать свою спутницу, издав при этом рев, который заглушил даже шум воды, как вдруг заметил ее. Она сидела на камне неподалеку и, подперев рукою подбородок, наблюдала за мною.
– Зачем же кричать так громко? – с укором проговорила она.
– Я боялся, что вы заблудились! – сказал я, чувствуя себя полным дураком.
– Неужели это могло вас так взволновать? Ведь вы рассердились на меня, и притом без всякой причины.
– Однако ужин готов!
– Спасибо, сэр, я не голодна.
– Зато я голоден!
– Ну так идите и ешьте!
– Один я не пойду! – сказал я, а потом примирительно добавил: – Прошу вас, друг, пойдемте ужинать. Вы, должно быть, проголодались!
– А и вправду, Мартин, – проговорила она, поднимаясь и протягивая мне руку, – по-моему, я и впрямь ужасно проголодалась.
Когда мы вернулись к костру, то обнаружили, что проклятая птица вся обуглилась, я сразу сник и стоял сконфуженный, а моя леди смеялась до упаду, пока не прислонилась в изнеможении к дереву, и, увидев, как развеселил ее, я тоже расхохотался. Она опустилась на колени, вытащила птицу из огня и, положив ее на огромный лист, заменявший тарелку, принялась вертеть ее в руках то так, то эдак.
– Поздравляю, Мартин! – сказала она. – Она сгорела дотла, как я и говорила! А это все из-за того, что вы взялись не за свое дело, сэр! И все же тут еще можно кое-что выбрать.
И, достав свой нож, она принялась счищать и срезать обгорелые места, пока от жаркого не осталась самая малость, но все равно это было довольно вкусно, судя по запаху.
Мы уселись ужинать, мне показалось, она была любезнее, чем обычно, и дружба наша становилась лишь только крепче, что меня бесконечно радовало.
После ужина мы не стали долго беседовать, так как спустилась ночь и окутала нас непроглядным мраком, и в таинственном свете мерцающих звезд все вокруг сразу приобрело какие-то странные очертания, а наше одиночество, казалось, сделалось еще более полным и пугающим.
У нас над головой в темном пурпуре неба тысячами драгоценных камней сверкали звезды, их бесчисленные мириады заливали своим далеким, трепетным сиянием ночной небосвод, а со всех сторон, словно темной волной, нас окутывал глубокий мрак лесов и зарослей, изливающих густой, пряный аромат; и надо всем этим нависала глубокая тишина. Но мало-помалу тишина эта начала заполняться самыми разными звуками, близкими и далекими, – шорохом листьев, шуршанием в кустах, фырканьем какого-то зверя, криком ночной птицы и отдаленным непрекращающимся тихим плеском прибоя.
И, глядя на этот неизмеримый, необъятный мир, я вдруг испытал чувство смирения, и вместе с ним ко мне пришло ощущение тщетности и бесплодности моей прежней жизни. И в этот момент моя спутница (как она уже делала это и раньше) вслух высказала то, на что у меня не нашлось слов.
– Мартин, – тихо произнесла она, – какие же мы крохотные и ничтожные существа, затерянные в этом огромном мирозданье!
– Это пугает вас, Дамарис?
– Нет, Мартин, ибо я знаю, что милосердие Господне безгранично. И все же я не могу не сознавать, как презренны и суетны наши жалкие усилия, наши страхи и надежды, как ничтожно малы наши радости и печали!
– Это и в самом деле так! – молвил я.
– И все же, – проговорила она, прислонившись ко мне в свете костра и устремив взгляд в звездное небо, – Всевышний, создавший небеса, сотворивший громадные светила… луну и звезды, чтобы править ночью, Всевышний, Мартин, милосерден. Так давайте же воздадим благодарение Господу за его бесконечную доброту и милосердие и тем самым, быть может, обретем благословенный покой.
Мы снова погрузились в молчание, мною овладели беспокойные мысли, и я недоумевал, как может женщина, попав на необитаемый остров с таким мужчиной, как я, совсем не бояться его? На этот вопрос я так и не нашел ответа. Потом я принялся размышлять вот над чем. Разве могут мужчина и женщина, оставшись вдвоем в таком уединенном месте, не влюбиться друг в друга? Не найдя ответа и на этот вопрос, я повернулся к моей спутнице и уже собирался было задать его ей, как обнаружил, что она уснула.
Она спала крепким сном в свете костра, лицо ее было наполовину прикрыто пышной копной блестящих волос; подперев рукою подбородок, я пристально разглядывал ее и увидел в ней всего лишь последнего отпрыска ее ненавистного рода и в этот момент понял, что никогда не сможет быть никакой настоящей любви, кроме одной лишь голой страсти, любви высокой и благородной, способной возвысить человека, никогда не сможет быть такой любви между мной и ею. И, поняв это, я вдруг ощутил сомнение, и меня охватил страх за самого себя. Я устремил взор к звездам, к этим «громадным светилам», сотворенным рукою Всевышнего, и произнес про себя следующие слова.
«Господи Всевышний, – молвил я, – раз никогда не может быть любви между мною и моею спутницей, так огради же, Господи, ее от дьявола, что сидит во мне, и помоги мне, Господи, сдержать клятву, которую я освятил Именем Твоим».
Но едва я успел произнести это заклинание, как дьявол набросился на меня, и я, попав в его объятия, забыл о своих клятвах и о своей решимости и с радостью предался его воле. Пошевелившись во сне, моя леди повернулась, отбросила руку и положила ее мне на колени, от этого прикосновения я вздрогнул, схватил ее и, прижавшись к ней губами, начал целовать эти безвольные пальчики каждый поочередно, а потом и саму нежную ручку. Я почувствовал, как она вздрогнула, тихонько всхлипнула во сне, но, обуреваемый безумным порывом, я не мог остановиться и увлек ее в свои объятия. Я склонился над нею, но она с силой оттолкнула меня и вдруг, перестав сопротивляться, издала протяжный, трепетный вздох.
– Мартин! – произнесла она. – Слава богу, это вы! Мне приснилось, что Черный Бартлеми обвил меня своими жестокими, грубыми руками, и мне сделалось страшно и жутко… Слава богу, что это вы, мой милый Мартин, и мне не грозят никакие опасности. Ведь вы уже не раз спасали меня и всегда будете поступать так же, до самого конца.
– Конечно. Клянусь Всевышним! – проговорил я, повернув голову так, чтобы она не могла видеть моего лица. – Конечно, буду, верно и преданно, до самого конца!
– Разве я не знала? О, разве я не знала, что это так? – произнесла она сдавленным от волнения голосом и, взяв мою руку, прижала ее к своей нежной щечке. – Я думаю, что в целом мире нет такого человека, как вы.
Услышав эти слова и зная, что ни в коей мере их не заслуживаю, я подумал, что во всем мире не найдется человека ничтожнее, чем я, и хотел сказать ей об этом, но не осмелился.
– Да поможет мне Господь заслужить ваше доверие! – проговорил я наконец.
– Это хорошая молитва, Мартин. А теперь послушайте мою, ее я никогда не устаю повторять: да придаст вам Господь столько силы, чтобы вы могли забыть зло, причиненное вам, отказаться от своей мести и полюбить врага вашего.
– Это совершенно невозможно! – воскликнул я.
– И все же, Мартин, невозможное рано или поздно становится возможным. В этом я глубоко уверена.
– Это почему же?
– Сердце мне подсказывает! – сонно проговорила она, и, посмотрев на нее, я увидел, что глаза ее сомкнулись и она почти уже засыпает.
И пока я смотрел на нее, меня охватила ненависть к самому себе, так что, когда она разжала ослабевшие пальчики, я убрал свою руку и, убедившись, что она спит, встал и ушел. Подойдя к потоку, я какое-то время стоял и смотрел в его бурные воды, почти готовый броситься в них, но внезапно повернулся и, исполненный горечи, забрался в лиственный сумрак зарослей и лег там, пряча лицо от звезд, ибо чувствовал себя таким же отпетым мерзавцем, каким был Бартлеми. Но в конце концов благословенный сон все же окутал меня.