Потом потянулся период бесконечных трудов, каждый день приносил новые заботы, но мы были только рады им, часто я слышал, как она что-то весело напевает, словно сверчок, своим нежным голоском, а иногда ловил себя на том, что сам жизнерадостно насвистываю в такт своему молотку. Вскоре я убедился, что моя пила хотя и была вся ржавая, но может служить верой и правдой, и дела мои быстро продвигались. За это время мы прибавили к нашему стаду еще четырех коз и шестерых козлят, так что теперь у нас было много молока. Из веревок сплели сеть и ловили ею рыбу.

Помня о стычке с индейцем, я вооружился крепким копьем и двумя дротиками; более того, я поставил себе несколько мишеней и ежедневно упражнялся, стреляя по ним из лука, и вскоре уже так наловчился, что мог сбить птицу на лету шесть раз из семи, правда, пока я оттачивал мастерство, я потерял безвозвратно четыре индейских стрелы.

Время летело быстро, но с каждым днем взаимопонимание и дружеская привязанность между нами росли.

Долго, очень долго я мог бы излагать тут все, что касается моего нежного товарища, ее многочисленные благородные качества и то, как я (а я был человеком невообразимо эгоистичным) убеждался, что ей эгоизм совсем не свойствен, ни разу я не слышал ее жалоб, а, напротив, она храбро встречала невзгоды и упорно преодолевала любые трудности, и при этом всегда оставалась женщиной, ласковой и нежной, и я, испытывая благоговение перед этой воплощенной женственностью, в каком-то смысле и сам становился лучше.

Когда ко мне вновь возвращалось мрачное настроение, мне было достаточно одного ее взгляда, одного звука ее голоса или прикосновения руки, да нет, что там, одного ее присутствия где-то рядом, чтобы тут же развеять его.

Я могу часами описывать, как вились локоны у нее на висках, как она закусывала нижнюю губку и вытягивала вперед свой маленький подбородочек, когда сердилась; ее нежный, трепетный голос, ее смех, удивительную перемену настроений – обо всем этом я мог бы распространяться бесконечно, ибо это доставляет мне радость, но, чтобы не быть утомительным, ускорю рассказ и перейду к тому, как были найдены сокровища Черного Бартлеми, что привело к этим событиям и что за ними последовало. И тут я должен вернуться к тому моменту, когда мы сидели, увлеченно поглощая свой завтрак, а весь мир вокруг был залит лучами утреннего солнца.

– Сегодня, – сказала она, – если, конечно, мои подсчеты верны, должно быть новолуние. И я очень рада, потому что люблю луну.

– Да, но откуда вы это знаете? – удивленно спросил я.

– Потому что я вела записи, Мартин. Ежедневно ставила черточку, и каждое воскресенье – крестик.

– Блестяще! – промолвил я. – Так, стало быть, вы знаете, сколько мы уже здесь пробыли?

– Два месяца и пять дней, Мартин.

– Так долго?! – изумился я.

– Неужели вам кажется, что мы здесь давно? – спросила она.

– Ну, в общем-то, нет, – ответил я. – Только мне удивительно!..

– Ничего здесь нет удивительного, Мартин. Вы были слишком заняты, чтобы обращать внимание на время. Давайте-ка подведем итоги и посмотрим, чего нам удалось достигнуть за это время. Ну, во-первых, моя табуретка на трех ножках…

– Гребешок! – сказал я.

– Ложка, Мартин, и мои башмачки…

– Лампы и свечи! – прибавил я.

– Стол, Мартин…

– Удочка и крючки.

– Два кресла, Мартин, буфет и пресс.

– Маслобойка! – вставил я.

– Вы забыли про наши пять мисочек, Мартин.

– А и правда, – согласился я, – ну и уродливые же они получились!

– Зато очень нужные, сэр! Потом, рыболовная сеть и моя постель. Вы только посмотрите, какие прекрасные достижения! Разве вы не горды, что сделали столько всего, не имея…

– Но еще многое предстоит сделать! – промолвил я.

– Тем лучше! – ответила она. – Тем больше я буду рада.

– И счастлива? – спросил я.

– Да, Мартин… А вы?

Я не ответил и глубоко задумался, и она тоже. А размышлял я вот над чем.

В каждого человека, рожденного на земле (так, по крайней мере, мне кажется), Бог вложил частичку Себя Самого, вот почему все вещи возможны в степени большей или меньшей; ибо что касается Бога внутри нас, то все вещи возможны, и только наше человеческое естество ограничивает наши природные возможности. Вера в эти могучие силы, заложенные в нас, поддерживает любые наши попытки и устремления, благодаря которым мы, несмотря на бренную плоть, можем вершить великие дела, но, будучи всего лишь человеческими существами, часто бываем обречены на неудачу, но все равно любые подобные устремления придают силы и возвышают нас.

«Кто ты такой, – кричит Плоть, – что отваживаешься замахиваться на дела, столь великие и недоступные твоим жалким силенкам? Кто ты такой?» – «Я Бог! – отвечает Человеческая Душа. – И если я смертен, то только по твоей милости, ничтожная, низменная Плоть». И мне думается, в каждом из нас существуют одновременно ангел и дьявол, ведущие беспощадную борьбу за обладание нашей душой, и человек совершает добро или зло в зависимости от того, чью из них сторону принимает. По крайней мере, именно так обстоит дело со мною, и я, несмотря на всю свою кажущуюся медлительность, на самом деле имею натуру живую, страстную и отчаянно решительную, и если ставлю перед собой какую-нибудь цель, то должен непременно осуществить ее, даже если это приведет к моему полному уничтожению. А теперь я расскажу о том, что привело мою леди в горестную печаль и навлекло на нее страшную, смертельную опасность, а на меня – позор, кровопролитие и тяжкое, мрачное отчаяние. И вот как это произошло.

– Разве вы не счастливы, Мартин? – сказала она. – Не счастливы и не горды, сделав так много практически из ничего?

– Нет! – воскликнул я с такою яростью и горечью, что она отшатнулась. – Вот посмотрите, – продолжал я, сжимая кулаки, – мы день и ночь работали не покладая рук, до полного изнеможения… И ради чего?

– Чтобы можно было жить… с удобствами… – едва дыша, ответила она.

– Ради чего? – вопрошал я. – Для чего? Зачем вы морочили мне голову и заставляли делать все это?

– Я? Я не понимаю вас, Мартин! – нерешительно произнесла она.

– Да-да, вы. Вас выбросило со мною на необитаемый остров. «Он мужчина, – подумали вы, – а я одинокая женщина. Надо, чтобы он все время что-нибудь делал. Если его мысли будут постоянно заняты работой, не важно какой, то он не будет думать о любви…»

– Прекратите! – сердито вскричала она, вмиг вскочив на ноги. – Как стыдно, Мартин Конисби! Вы оскорбляете меня и себя… Ведь я же ваш друг…

– Не-ет, вы женщина, очень хитрая и сообразительная, и очень красивая. Вы все время держали меня при деле, а сами только и мечтали, чтобы приплыл какой-нибудь корабль, все равно какой, и увез вас от меня! Я часто видел, как вы всматриваетесь в даль, моля, чтобы показался хоть какой-нибудь парус.

– О, да вы лжете, Мартин! Вы лжете! Ах, значит, вам нельзя доверяться?

– Можно. Как можно доверяться тигру, приноравливаться ко мне, отвлекать мое внимание! Все это время я даже не дотронулся до вас, ни разу не поцеловал, я даже и помыслить не мог об этом… но сейчас, клянусь Богом!..

– Мартин… О, Мартин, что вы собираетесь…

– Поцеловать вас! – вскричал я, словно безумный, и схватил ее за руки.

– Нет! Вы не должны этого делать… У вас такой ужасный взгляд! – воскликнула она и с такой силой отшатнулась, что почти вырвалась из моих тисков, но, несмотря на ее отчаянное сопротивление, я притянул ее к себе и заключил в грубые объятия. Но она все равно пыталась вырваться, причем так яростно, что дважды мы зашатались и чуть не упали; но наконец она сдалась, сразу как-то сникла и, едва дыша, издавала лишь слабые, сдавленные стоны. Я целовал ее волосы, ее глаза, приоткрытые губы и нежную шею, пока все – солнце, земля и деревья – не закружилось и завертелось у меня перед глазами и губы мои стали мокрыми от ее слез. – О боже… О боже! – шептала она, – О, Мартин, я так верила вам! Неужели вы убьете мою веру? Неужели опозорите своего друга? Вы, которого я любила…

– Любила?! – воскликнул я, чувствуя, что задыхаюсь, и глядя на ее мокрые от слез ресницы. – Любили меня?.. О, Дамарис!..

– Да, любила и уважала больше всех мужчин на свете, пока зверь не заговорил в вас.

– А сейчас? – хрипло выкрикнул я. – А сейчас?.. Что сейчас? Говорите!

– Господи! Отпустите меня, Мартин!

– А теперь что?.. Скажите! Теперь вы ненавидите меня, ненавидите и презираете… как тогда, на корабле, да?

– О, Мартин… отпустите меня! – всхлипнула она.

– Ответьте, вы ненавидите меня? Да?

– Да! – выдохнула она. – Да!

И она вырвалась из моих объятий. Но когда она повернулась, чтобы убежать от меня, я снова схватил ее и… О, безумец!.. привлек к себе и, опрокинув через колено, посмотрел ей в лицо; и, встретив мой взгляд, она сложила руки на груди, закрыла глаза и смиренно произнесла:

– Делайте… делайте со мною что хотите… Черный Бартлеми… Я не такая храбрая и не смогу пронзить вас… как она…

От этих слов я содрогнулся и не мог не перевести взгляд туда, где вдалеке высилось огромное перечное дерево. Итак, мое отвратительное видение стало явью, и теперь я знал, что я такой же гнусный мерзавец, каким был Бартлеми. Я отпустил ее и тупо уставился в пустынную даль океана.

– О, Дамарис! – проговорил я наконец. – Вот здесь, у меня на поясе, нож. И лучше бы вы и в самом деле вонзили его в меня, а я, умирая, целовал бы ваши ступни, как это сделал тот проклятый негодяй. Потому что теперь я должен жить и ненавидеть себя за то, что растоптал и уничтожил лучшее, что было у меня в жизни, – вашу веру. О, моя леди, – сказал я и посмотрел на нее, стоящую на коленях и закрывшую лицо руками. – Я люблю вас. Люблю трепетно, люблю больше жизни.

– Настолько, что смогли бы отказаться от мести? – тихо спросила она, не поднимая глаз.

– Да поможет мне Господь! – вскричал я. – Как я могу забыть клятву, которую дал на могиле отца?!

– Вы нарушили свою клятву по отношению ко мне! – сказала она, не двигаясь. – И теперь я знаю, что истинная любовь не коснулась вас.

– Думайте обо мне что хотите, – промолвил я, – но…

– Я знаю! – проговорила она и, подняв голову, посмотрела на меня. – Я уверена, Мартин, там, где есть ненависть, не может быть истинной любви. И любовь, даже самая пылкая, всегда кротка и великодушна и, будучи ниспослана Богом, священна! А вы превратили ее в безжалостную и жестокую страсть… это низменная любовь.

– Тогда я должен уйти, – сказал я. – Ибо раз я уничтожил вашу веру, то как вы сможете спать спокойно, зная, что рядом с вами такой негодяй? Я ухожу, Дамарис. Ухожу и уношу все ваши страхи с собою.

Я повесил на плечо лук и колчан со стрелами, на пояс – топор и, взяв копье, повернулся, чтобы уйти, но остановился, вошел в пещеру (она все это время безмолвно наблюдала за мною), снял там со стены пистолет и, проверив запал и заряд, положил его на стол.

– Если я буду нужен вам, выстрелите из пистолета, и я приду, – сказал я. – До свидания, моя леди!

Но едва я вышел из пещеры, она приблизилась ко мне, держа в руках мою кольчугу, и, когда я хотел было отказаться, принялась настаивать.

– Наденьте ее, – мягко проговорила она. – Кто знает, что может случиться с вами. Так что умоляю, наденьте ее!

В конце концов я надел ее, хотя и неохотно, взял копье и зашагал прочь. Отдалившись на некоторое расстояние, я оглянулся и увидел, что она стоит на том же месте и, сложив руки, смотрит мне вслед.

– До свидания, Мартин! – произнесла она. – До свидания!

И скрылась во мраке пещеры.

А я быстро шагал, не разбирая дороги, так как в голове у меня все кружилось от спутанных мыслей и горькой ненависти к самому себе. Так шел я довольно долго, не обращая внимания ни на что вокруг, пока не очутился в каких-то густых зарослях, где мое восьмифутовое копье стало мешать мне продвигаться. Однако вскоре я выбрался на более открытое место и зашагал быстрее, правда, куда, мне было безразлично. Солнце клонилось к западу, когда, выбравшись из лесной чащи, я увидел перед собою тот высокий холм, чья каменистая вершина возвышалась над островом, и направился к нему. И тут вдруг сердце запрыгало у меня в груди, и я замер, потому что в ясной тишине до меня донесся резкий звук, и, хотя он был слабый и отдаленный, я узнал звук выстрела. Безмерная, всеохватная радость овладела мною, когда я услышал этот трижды благословенный звук, и во мне поднялась волна горячей благодарности, ибо в своем безграничном сострадании и всепрощении моя леди позвала меня к себе. Окрыленный, я направил свои стопы обратно, с удивлением чувствуя, что глаза мои увлажнились и я весь дрожу от нетерпения поскорее снова увидеть ее, услышать ее голос, быть может, коснуться ее руки, и мне казалось, что разлука длилась целый год, а не какой-нибудь короткий час. И я начал представлять, как встречу ее и как она будет приветствовать меня. Я дал себе слово, что теперь она увидит другого, нового Мартина. Вдруг эти обманчивые фантазии были отброшены внезапно нахлынувшим страхом, и я, покрывшись холодной испариной, остановился как вкопанный, так как услышал другой звук, который словно ударил меня, и в нем я узнал низкий звук мушкетного выстрела. Мгновение я стоял, будто оглушенный, опершись на копье, потом, когда чудовищная правда дошла до моего сознания, я бросился бежать, как безумный. Я несся вперед, продираясь сквозь спутанные заросли лиан и кустарников, не обращая внимания на шипы и колючки, проклиная преграды, встречавшиеся на моем пути. Я летел сломя голову, то перепрыгивая через узловатые сплетения корней, то останавливаясь, чтобы расчистить себе путь копьем, летел с головокружительной скоростью, и наконец (поняв, что в своем безумии бежал не в ту сторону) я оказался посреди зарослей, окружавших озеро с водопадом, а прямо напротив него был тот огромный камень, о котором я уже упоминал. Место было возвышенное, и оттуда я мог видеть все, что было далеко за этим камнем. Я стоял, задыхаясь в изнеможении и почти потеряв рассудок, и, взглянув в ту сторону, я содрогнулся, и, несмотря на пот, струившийся по мне, меня пронизал смертельный холод, ибо из этих зеленых лиственных глубин до меня донесся истошный, душераздирающий крик, который все слабел и слабел; ноги мои подкосились, и я опустился на колени. Я услышал грубый смех, хриплые возгласы, и из кустов напротив выскочила жалкая фигурка, вся оборванная и растрепанная, но продолжающая бежать очень быстро. Проклиная свою беспомощность, я видел, как она споткнулась и упала, тут же снова вскочила на ноги, но вскоре ослабла, и потом я увидел ее отбивающейся от косматого, бородатого черного детины, к которому уже бежали остальные.

И тут безумие охватило меня на самом деле, ибо нас разделяло озеро, и, хотя лук мой был наготове, я не осмелился выстрелить, боясь попасть в нее. Пока я, сгорая в бессильной муке, наблюдал за всем этим, моя леди вырвалась из рук своего преследователя и бросилась бежать, а он и остальные неслись за нею по пятам. Взбежав на скалистый уступ, она остановилась на мгновение, озираясь по сторонам, словно маленький, жалкий, загнанный зверек.

– Мартин! – крикнула она. – О, Мартин!

И, издав этот тоскливый, горестный зов (если бы я только мог ответить!), она простерла руки к небесам и бросилась вниз. Я видел, как тело ее ударилось о воду и исчезло в темных, таинственных глубинах, и, затаив дыхание и не сводя глаз с этого места, я ждал, что она появится вновь; я слышал отдаленные крики ее преследователей – они тоже караулили, когда она вынырнет, но я не обращал на них внимания, а только смотрел туда и ждал… Но мрачные воды хранили покой, и из груди моей вырвался горький стон, переходящий в рыдания. Минуты тянулись одна за одной, и я почувствовал, что мозг мой раскалывается, ибо нигде не было и признака этой такой родной для меня фигурки. И тут я понял, что она мертва; эта нежная, чистая душа убита здесь, на моих глазах, вырвана из жизни, утрачена для меня безвозвратно и больше никогда уже не вернется.

Наконец я перевел свой взгляд на ее убийц: их было четверо, и все они молча смотрели вниз, на сомкнувшиеся темные воды. Вдруг чернобородый прищелкнул пальцами и расхохотался как раз в тот самый момент, когда зазвенела моя туго натянутая тетива, и я увидел, как он с плечом, пронзенным моей стрелою, отпрыгнул назад, вопя от боли. Тут же (прежде чем я успел снова выстрелить) дружки увлекли его вниз и, распластавшись на земле, начали стрелять наугад в мою сторону из мушкетов. И если бы только я был ближе, я выскочил бы к ним навстречу, чтобы уничтожить их и самому найти смерть, ибо жизнь стала для меня никчемной. Но, прячась в густой листве, я наблюдал, как они уползали, таща за собою своего раненого дружка. Видя, что они вот-вот улизнут, я почувствовал прилив ярости, вытеснивший все другие эмоции, и, схватив лук в одну руку, а копье в другую, я бросился в погоню. Но громоздкое копье мешало мне, и я отбросил его, полагаясь теперь только на свои пять стрел и длинный нож, что висел у меня на поясе; и мысль об этом ноже и о том, как я буду орудовать им в предстоящей схватке, согревала меня, и я начинал бежать быстрее. Но постепенно страстная ярость утихла и сменилась чувством безысходного горя и невыразимого безнадежного одиночества. Так я бежал, и горячие слезы застилали мне глаза, а сердце разрывалось в груди. Несясь теперь уже по каменистой местности и не глядя под ноги, я вдруг упал и, ударившись головой о камень, потерял сознание и не чувствовал уже больше ничего, даже мук разбитого сердца.