На следующее утро я проснулся довольно рано и первым делом направился в небольшую долину проверить свои горшки и нарвать для нее цветов, которые она так любила. Приблизившись к костровищу, я разразился отборной бранью, словно самый отпетый негодяй (и это в ее-то день рождения!). Все мои горшки (вернее, то, что от них осталось) раздулись и покоробились от огня и теперь стояли, искореженные до неузнаваемости.

Я стоял, пощипывая бороду, и проклинал их все вместе и каждый по отдельности, потом изо всей силы пнул ногой ближайший из них так, что чуть не сломал себе большой палец, а горшок, подпрыгивая, прокатился пару ярдов, но не разбился. Я подошел, поднял его и обнаружил, что он даже нисколько не поцарапан и притом тяжелый, как камень. Это меня немного успокоило, и я пожалел, что так ругался, особенно в такой необычный день. Я переправился через ручей по камушкам, уложенным чьей-то заботливой рукой, а сам все время думал, каким же грубым и злобным я стал, особенно по сравнению с тем, каким благовоспитанным и мягкосердечным юношей я был прежде. «Ну, в конце концов, – подумал я, как бы желая оправдать себя в собственных глазах, – плантации и гребная скамья – это такая школа, где человек не может научиться ничему, кроме грубости и жестокости. Моя злая участь сделала меня таким, каков я теперь. И все же, – с упреком подумал я, – невзгоды и тяжкие испытания, жестокое обращение и перенесенные страдания способны изменить далеко не каждого, и пример тому – мужественный француз, которого запороли до смерти на борту «Эсмеральды». Невзгоды и испытания могут возвысить одного, а в другом могут убить все человеческое, превратив его в грубое животное! Вот и она сказала мне однажды то же самое. И она была права, – подумал я. – Ибо француз умер таким же благородным человеком, каким и родился, а я, хотя и рожден дворянином, так же как и он, и претерпел страданий не больше, чем выпало на его несчастную долю (по крайней мере, меня не забили до смерти, как его), я огрубел и впитал в себя всю грязь и жестокость той атмосферы рабства и насилия и сделался одним из них!» И вот, вспомнив теперь все это и почувствовав жгучий стыд, я уселся под деревом и погрузился в мрачные раздумья, мучительно сожалея о делах давно минувших и забытых, исполненный горького раскаяния и презрения к самому себе.

«Однако, – подумал я, – каким бы негодяем и грубияном я ни был, я должен скрывать это от моей леди, и она не должна знать, что я такой!» И, опустившись на колени, я произнес торжественную клятву: «Клянусь никогда, ни взглядом, ни словом, ни жестом не вызвать у нее страх или стыд, пока мы вместе на этом пустынном острове, и да поможет мне Господь!»

Произнеся слова клятвы, я поднялся и начал срывать для нее цветы – крупные серебристые лилии и другие, самых разных оттенков, намереваясь положить их на пороге пещеры, чтобы порадовать ее, когда она проснется. С букетом в руках я переправился через ручей и, выйдя из зарослей, сразу натолкнулся на нее, прежде чем она успела меня заметить; от такой неожиданности я остановился как вкопанный и стоял, как дурак, спрятав цветы за спину. Взяв один из моих горшков и тихонько похлопывая по нему ладошкой, она разглядывала его с легкой улыбкой на розовых губках. Вдруг она обернулась и, заметив меня, бросилась мне навстречу, широко улыбаясь, такая свежая и лучистая, как само утро.

– Ах, Мартин, – сказала она, вертя в руках горшок то так, то эдак. – Ах, Мартин, он просто чудесный!..

– Он отвратительный! – молвил я.

– Зато в него можно наливать воду!

– Такой и в дурном сне не привидится! – возразил я.

– И такой крепкий!

– Что правда, то правда. Это их единственное достоинство, они просто как камни… Вот, посмотрите-ка!

И в доказательство своих слов я уронил на землю один из них, правда, выбрал для этого место помягче.

– А с ручками их будет очень легко носить, и… погодите-ка, что это у вас там?

Она поставила горшок осторожно, словно скорлупку, и подошла ко мне, и я показал ей свой букет, чувствуя себя еще большим дураком.

– Я случайно увидел… как они росли, – сказал я, – и подумал… у вас сегодня день рождения… быть может, они доставят вам немного радости…

– Немного радости? – проговорила она, беря цветы. – Да они такие красивые, просто чудесные, как я люблю их! – И она уткнулась в цветы лицом. – Как мило с вашей стороны, что вы принесли их мне, Мартин! – сказала она, пряча лицо в цветах. – Вы так добры ко мне! Вы остались все тем же заботливым Мартином, которого я знала много лет назад, тем мальчиком, который, размахивая ржавым мечом, клялся, что не позволит злу даже приблизиться ко мне, и жаждал сразиться с великанами и драконами, чтобы защитить меня. А однажды вы поймали мальчишку, который таскал меня за волосы.

– У вас были очень длинные волосы, даже тогда! – сказал я.

– И он разбил вам губу, Мартин.

– А я расквасил ему нос!

– И он удрал.

– И вы омыли мою губу водой из ручья, а потом… потом вы…

– Да, Мартин. Но это было очень давно.

– Но я этого никогда не забуду! – проговорил я. – А вы?

Тут она снова уткнулась лицом в цветы.

– Что касается горшков, Мартин, то четыре штуки совсем целехонькие. Поможете мне донести их до нашего убежища? Завтрак уже готов.

– Завтрак – это то, что нужно! – промолвил я. – А что до этих штуковин… Ну что ж, если хотите взять их с собой, то так тому и быть!

И мы направились к своему жилью, она – с цветами в руках, а я – неся обожженные горшки.

– Ну, чем мы сегодня займемся? – спросила она, когда мы позавтракали.

– Хочу сделать вам пару башмачков.

– Чем я могу помочь вам, Мартин?

– Много чем, – сказал я и сорвал крупный листок причудливой формы, что рос поблизости. – Ну, во-первых, сядьте! А теперь дайте-ка мне вашу ножку.

Опустившись перед нею на колени, я приложил ее ножку к листку, обвел ее и призадумался. Она снова принялась хлопотать по хозяйству, а я сидел, уставившись на листок, и скреб затылок, пытаясь разобраться, с какой стороны мне лучше подступиться к козьей шкуре и начать кроить.

Для начала я сделал выкройку из листка и подошел к моей леди. Усадив ее на табуретку, я снял с нее одну туфельку и, приложив свой образец к ее ступне, увидел, что он подходит по форме, хотя и немного великоват. Тогда я взял шкуру и, разложив ее на столе, сделал выкройку по имеющемуся образцу; потом, действуя гвоздем, как сапожным шилом, проткнул дырочки и прошил кожу козьими жилами.

Я работал целый день не покладая рук, и уже близилась ночь, когда башмачки, надежно прошитые и с двойной подошвой, были готовы.

Конечно, они получились не очень-то красивыми, но, когда я надел их на ее изящные ножки, они сразу же стали смотреться гораздо лучше. А она, вышагивая в новых башмачках, не переставала восхищаться тем, как они сделаны, их удобству и мягкости и на все лады расточала похвалы им и мне, отчего на душе у меня сделалось радостно, хотя я и старался изо всех сил не показать виду.

– Посмотрите-ка, Мартин, – говорила она, выставив вперед ножку и поворачивая ее то так, то эдак, – клянусь, наш сапожник превзошел в мастерстве нашего плотника! Котурны на ножке самой Дианы выглядели ничем не лучше, да что там, даже хуже, судя по тем картинам, что я видела.

– Они, по крайней мере, защитят вас от колючек, – заметил я, – хотя, конечно, выглядят они…

– Они выглядят так, как им и полагается, Мартин. Это башмачки охотницы. И скоро вы сами убедитесь, какая она быстроногая и проворная. Да-да, очень скоро, как только заживут ушибы.

– Я рад, что они вам понравились, – сказал я, все еще стоя на коленях и наклоняясь, чтобы разглядеть их из-под ее нижней юбки. – Хотя теперь-то я вижу, что тут можно кое-что исправить и срезать лишнее.

– Нет, Мартин. Не надо. Пусть остаются такими, какие есть.

Вдруг на лицо мне упала крупная дождевая капля, и, подняв глаза, я увидел, что все небо до самого горизонта заволокло тучами, и оно сделалось мрачным и зловещим; грозовые облака, то и дело пронизываемые вспышками молний, носились по ветру, озаряясь красноватыми отблесками. Мы так увлеклись новыми башмачками, что ни до чего другого нам просто не было дела, и надвигающаяся гроза застигла нас врасплох.

– Смотрите-ка, вон оттуда идет гроза, – сказал я, – видите, она движется прямо в нашу сторону!

И я указал туда, где на потемневших водах моря образовалась белая полоска пены, взбиваемой яростным ветром. И тут же мы услышали его нарастающий гул.

– Ах, Мартин, посмотрите вон туда! – И она указала на вздымающиеся пенные валы.

– Это страшное зрелище, но какое величественное!

– Пойдемте-ка укроемся! – сказал я, подобрав свои инструменты. – Пойдемте, скоро здесь будет ревущий мрак, сокрушающий все на своем пути!

– Нет! Давайте останемся и немного полюбуемся.

К этому времени море, казалось, собралось в одну гигантскую волну, и громадная, несокрушимая стена пенящихся вод со свистом и ревом неслась по направлению к острову, словно желая поглотить его. Она с грохотом обрушивалась на риф, вздымая огромные клубы пены. Потом налетел шквал яростного, завывающего ветра и опрокинул нас на землю; с трудом двигаясь и едва дыша, я все же подполз к моей спутнице, прижавшейся к камням, которые ее хоть как-то укрывали, и, заслонив ее собою, я лежал, не смея пошевельнуться, пока бешеный порыв ветра немного не ослаб. Тогда потихоньку, двигаясь на четвереньках, мы добрались до своей каменной крепости, и, закрыв дверь, защищавшую нас от прямых ударов бури, я укрепил ее деревянным бруском, который приберег для этой цели. Мы стояли и смотрели друг на друга, а вокруг нас громче и громче все ревело и завывало, и казалось, что вот-вот наступит конец света. Вдруг наступила темнота, и в этой темноте ее рука нащупала мою и крепко сжала ее. Долго мы прислушивались к ужасному реву бешеного ветра, к этому дикому звуку, который не поддается описанию и который способен кого угодно потрясти до глубины души. Немного погодя, когда буря чуточку стихла, мы смогли различить и другие звуки – раскаты грома, треск валящихся деревьев где-то неподалеку и неистовый рев волн. И вдруг она сказала:

– Мартин, да хранит Господь всех, кто сейчас в море!

– Аминь! – молвил я и вспомнил об Адаме и Годби, гадая, где бы они могли сейчас быть.

– Здесь так темно. Надо бы зажечь свет, – проговорила она.

– Если мне удастся отыскать нашу лампу, – отозвался я, пытаясь нащупать ее в кромешной тьме.

– У нас есть свеча.

– Свеча? – удивился я. – Откуда же она взялась?

– У нас их целых три, Мартин. Я сделала их из козьего сала, только боюсь, они получились плохонькие.

Я достал трутницу и зажег свечи, и, хотя они немного коптили, все равно получилось достаточно светло.

– А теперь пора подумать об ужине! – проговорила она и засуетилась. – Наше мясо в кладовой, Мартин.

Кладовая у нас была в третьей, самой маленькой пещерке; когда я вошел в нее, меня сразу же поразило, как там прохладно. Более того, пламя свечи в моей руке подрагивало, как от сквозняка, и, забыв о мясе, за которым пришел, я принялся тщательно обыскивать пещеру, в надежде найти трещину или щель, откуда могло бы дуть, но так и не обнаружил ничего. Это меня удивило, так как пещера была приблизительно десяти футов шириною и двенадцати или больше длиною и расположена глубоко в скале; на стенах, словно отшлифованных чьей-то рукою, не было ни единой трещинки, по крайней мере мне ничего не удалось обнаружить. И все-таки я продолжал чувствовать это скрытое дуновение, и недоумение мое все росло.

Я стоял и озирался по сторонам, когда ко мне подошла моя леди и проговорила:

– Вот беда, Мартин. Если мы собираемся ужинать козлятиной, нам придется есть ее сырой, потому что у нас нет огня.

– Огня? – сказал я. – Ага! Дым нам поможет! Прекрасная мысль.

– Поможет в чем, Мартин?

– Посмотрите на пламя и прислушайтесь!

Теперь, когда гул ветра немного стих, мы услышали какое-то странное, гнетущее завывание и шум воды вдалеке.

– О, Мартин! – прошептала она, сложив руки и подойдя поближе ко мне. – Что это?

– Не бойтесь. Просто в нашей кладовой где-то есть трещина или щель. Весь вопрос только, где она? Ее-то я как раз и собираюсь найти.

– Да. Но как? – спросила она, а сама подошла еще ближе, потому что завывание переросло в стон, а потом в какое-то сдавленное бульканье – звук, надо сказать, не слишком-то ласкающий слух.

– С помощью дыма, – сказал я, поставив свечу в каменную нишу. – Я сделаю здесь костер.

– Но нам нечем его разжечь, Мартин.

– Я разберу свою постель.

– Но как же вы будете спать без постели?

– Очень просто. Мне часто приходилось спать так.

– Но, Мартин, здесь будет такой беспорядок, а ведь это наша кладовая!

– Не беспокойтесь. Я потом все уберу. Как бы то ни было, но я должен найти, откуда дует этот сквозняк. К тому же на огне мы можем приготовить себе ужин…

Тут я замолчал, потому что сквозь мрачные стенания и завывания расслышал вдруг резкий шепот.

– О, Мартин! – едва дыша проговорила моя спутница. – Мы здесь не одни… где-то там шепчутся люди! Вы слышите, Мартин? А? Слышите?

И она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит.

– Теперь перестали! – шепотом проговорил я.

– Но ведь он был, Мартин… Этот ужасный шепот!

– Да, был. Я сам слышал, – отчетливо и громко сказал я. – И я найду того или то…

– Того или то… – прошипел где-то тихий голос.

И тут я убрал нож, который было выхватил, и рассмеялся, и сразу же откуда-то раздался ответный смех, правда очень тихий.

– Э-ге-гей! – крикнул я, и в ответ послышалось:

– Э-ге-гей!

А потом еще и еще, но все тише и тише: «Э-ге-гей!»

– Это всего лишь эхо, – сказал я, смеясь (но при этом вздохнул с облегчением).

– Слава богу! – едва слышно произнесла она и рухнула бы наземь, если бы я не поддержал ее.

– Эй, друг, как вы? – спросил я, и на мгновение она прижалась своей нежной щечкой к моей кожаной куртке.

– Ах, Мартин, – со вздохом проговорила она, – боюсь, я ужасная трусиха… иногда! Простите меня.

– Простить вас? – воскликнул я и, взглянув на ее склоненную голову и чувствуя, как она вся дрожит, прижавшись ко мне, я произнес, заикаясь:

– Простить вас, да что вы?.. когда… это произошло так неожиданно… и нечего удивляться… неудивительно, что вы напуганы и немного дрожите…

– Вы тоже дрожите, – сказала она, уткнувшись в меня.

– Неужели?

– Да, Мартин. Скажите, вы тоже испугались?

– Нет… то есть да! – ответил я и, почувствовав, как она зашевелилась, выпустил ее из своих объятий.

Я натаскал папоротника со своей постели, зажег костер, потом притушил его, чтобы образовался дым. Когда он поднимался до определенной высоты, его начинало относить в нашу сторону, но всегда только в одном направлении; и, подняв глаза кверху, я догадался, что, очевидно, где-то наверху, в стене скалы, есть пространство, удивительным образом недоступное глазу. Пещера наполнилась дымом, и, чтобы мы не задохнулись, я вынужден был потушить костер. Но теперь я нашел, что искал. Пока моя спутница хлопотала насчет ужина, я притащил из соседней пещеры стол, установил его в нужном углу, взобрался на него, ухватился за каменный уступ и, подтянувшись, очутился в каком-то узком проходе или тоннеле, да таком низком, что мне пришлось продвигаться по нему на четвереньках.

– Дать вам свечу, Мартин?

Внизу, на столе, стояла моя спутница с широко раскрытыми от изумления глазами. Взяв свечу, я пробрался по этому узкому коридору и внезапно оказался в другой пещере, очень просторной и с высоким потолком. Я стоял и удивленно озирался по сторонам, и вот что я увидел. Передо мною была узкая дверь, очень прочная и с проделанной в ней бойницею, а за нею каменный коридор, ведущий куда-то вниз. Справа от меня, в углу, была грубая постель, заваленная козьими шкурами и застланная парусиной, слева – стол и кресло, сработанные так же грубо, как и постель, а над ними, на стене, полки, на которых стояли три глиняные миски, железный котелок на трех ножках, подсвечник и чернильница с пером. В углу, возле постели, я заметил длинноствольное кремневое ружье и патронташ. Я обрадовался и уже было потянулся за ним, как вдруг раздался голос моей леди:

– Мартин, вы там? У вас все в порядке?

– Конечно, – откликнулся я. – Дамарис, я нашел для вас сокровище, которому нет цены.

– Неужели сокровище Бартлеми? Драгоценности, да, Мартин?

– Что вы! В тысячу раз лучше! Я нашел настоящий котелок!

– О, Мартин, как это чудесно! Покажите! Нет, дайте-ка я сама посмотрю. Помогите мне забраться, Мартин.

Поставив свечу, я выбрался наружу, где она поджидала меня, сгорая от нетерпения, и, взяв ее за руки, втащил наверх, и на четвереньках мы забрались в пещеру.

– Здесь отличное место, друг! – заметил я.

– Да, Мартин.

– Если сделать лестницу, оно сможет служить вам прекрасной спальней.

– Ни за что! – возразила она. – Нет-нет, ни за что!

– Почему?

– Во-первых, потому, что мне больше нравится моя маленькая пещерка, а во-вторых, потому, что это место больше похоже на темницу. Ну и, в-третьих, потому, что мне здесь совсем не нравится… Вот, прислушайтесь-ка!

И в самом деле, пока мы говорили, все вокруг заполнилось свистящим шепотом.

– Но здесь сухо и просторно!

– И темно даже днем, Мартин.

– Что да, то да. Все равно это чудесное место…

– Конечно, Мартин. Только оно мне совсем не нравится.

– Ну, тогда можно взять отсюда хотя бы постель для вас.

– Нет! – запротестовала она. – Вы сделаете мне лучшую, или я буду спать на своей старой, из папоротника.

– Ну, тогда хотя бы этот котелок… Ведь это же замечательный медный котелок!

– Вообще-то конечно, – сказала она и улыбнулась, видя, что я удручен, – он и вправду очень хороший, давайте возьмем его с собой, хотя я прекрасно могу справляться и без него.

– Господи! – угрюмо воскликнул я. – Я нашел для вас все эти замечательные вещи, не говоря уже о столе и кресле, думал, вы обрадуетесь, а вместо этого…

– Я знаю, Мартин. Простите меня, но мне совсем не нравится ни само место, ни все, что здесь есть. Я, наверное, очень глупая, но это так.

И она вздрогнула.

– Что же касается всех этих вещей – постели, кресла, стола и вон тех полок, то со временем вы сможете смастерить такие же, и даже лучше; и благодаря вашему труду и умению они станут нашими вдвойне, потому что будут сделаны вашими собственными руками только для нас двоих, и мы будем знать, что ими не пользовался никто другой.

– И в самом деле, – согласился я, смягчившись. – Но этот котелок… уж такой-то я никогда не смогу сделать для вас.

– Ну ладно, Мартин, – сказала она и улыбнулась, так как вид у меня был очень серьезный, – тогда несите его и пойдемте отсюда.

Я потянулся за котелком и заметил длинноствольный пистолет; схватив его, я сдул с него пыль и обнаружил, что он заряжен, хотя и заржавел немного. Я все еще разглядывал его, как вдруг моя леди радостно вскрикнула и подошла ко мне, пряча что-то за спиной.

– Мартин, – сказала она, – все-таки это хорошее место. Посмотрите… Вы только посмотрите, что тут нашлось для вас!

И она показала мне то, о чем я так страстно мечтал, – самую настоящую, отличную, крепкую пилу. Отбросив пистолет, я с нетерпением схватил ее, и, хотя она была ржавая, я нашел, что она может еще сослужить добрую службу.

– Ну вот, друг, – сказал я, – теперь у вас будет кресло с подлокотниками, буфет и постель, на которой можно по-настоящему отдыхать. Ну, чего еще можно желать?

– А теперь давайте уйдем отсюда, Мартин, – предложила она, – если вы, конечно, хотите поужинать.

Я последовал за нею по узкому проходу, помог ей спуститься вниз, отдал ей котелок, а сам (хотя она и была против) повернул обратно, собираясь принести ружье и пистолет, а также всякую мелкую утварь, которая могла мне пригодиться.

Достигнув пещеры, я снова услышал мрачные стоны и завывания, только теперь они были еще громче, и, приблизившись к двери, увидел, что она открыта, а за нею начинается пологий спуск в виде вырубленных в камне ступеней. Я начал спускаться по нему, неся свечу впереди и внимательно глядя под ноги, и чем ниже я спускался, тем более мокрыми и скользкими становились ступеньки, и я почти уже было собрался повернуть назад, но, подумав, что забрался уже слишком далеко, решил все же посмотреть, куда приведет меня этот ход, ибо теперь из мрачного подземелья впереди меня доносился тихий плеск воды. Вдруг я остановился и вздрогнул, потому что прямо у себя под ногами увидел узкий уступ, а за ним темный, зловонный колодец с затхлой водой.

Долго я стоял и, боясь пошевельнуться, чтобы не упасть в эту бездну, смотрел на черную воду, которая, слабо колыхаясь, издавала неприятные, наводящие ужас звуки. Наконец я осторожно повернулся и с трудом начал выбираться из этого зловещего места. Достигнув пещеры, я попробовал закрыть дверь, но она не поддавалась. Это еще больше по догрело мою решимость отгородиться от этого проклятого места с его затхлым, ледяным дуновением. Тогда я стал внимательно изучать дверь, желая понять, почему она не закрывается. Дверь, как я уже говорил, была узкая, держалась на косяках, а сверху у нее была хорошо укрепленная перемычка, и когда я поднял свечу, чтобы разглядеть ее получше, то увидел какой-то странный темный, ссохшийся предмет, напоминавший огромного паука со скрюченными лапами. Приглядевшись внимательнее, я увидел, что это была человеческая рука, отрубленная чуть ниже локтя и прибитая к перемычке большим гвоздем. Я стоял и не мог оторвать глаз от своей дьявольской находки, как вдруг откуда-то из зияющего за дверью мрака раздался протяжный вой, переросший в пронзительный визг; и, хотя я понимал, что это всего лишь ветер, все равно дрожь пробежала по моему телу. Тем не менее я поднял свечу выше и увидел под этой иссохшей, напоминавшей когтистую лапу рукой кусок пергамента, аккуратно прибитый по всем четырем углам гвоздями и потемневший от пыли. Стряхнув эту пыль, я прочел слова, аккуратно выведенные ровными, отчетливыми буквами:

ЭТО РУКА ДЖЕЙМСА БАЛЛАНТАЙНА, КОТОРОЮ ОН ПРЕДАТЕЛЬСКИ УБИЛ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА.

ОТРУБЛЕНА МНОЮ 23 ИЮНЯ 1642 ГОДА.

Я ПОКЛЯЛСЯ ПРИСТРЕЛИТЬ БАЛЛАНТАЙНА КАК СОБАКУ И СДЕРЖАЛ СВОЕ СЛОВО.

ЧТОБЫ НЕПОВАДНО БЫЛО ТАКИМ ЖЕ МЕРЗАВЦАМ.

Я отвернулся от проклятой штуковины и, подойдя к постели, стал ворошить наваленные на нее козьи шкуры, и, хотя они покрылись пылью и несколько затвердели, я счел, что они не так уж испортились из-за того, что долго лежали без употребления. То же самое было и с парусиной, которая хотя и пожелтела, но была по-прежнему крепкой и вполне пригодной. Взяв в углу ружье, я обнаружил, что у него есть затвор, правда довольно заржавевший, но если его прочистить и смазать, то из него могло бы получиться отличное оружие, был бы только порох или дробь. Но в патронташе было только два заряда, и я решил приберечь их для пистолета. Поставив мушкет на прежнее место, я вдруг заметил под кроватью открытую книгу, лежавшую страницами вниз. Я поднял ее, сдул пыль и, открыв на первой странице, прочел следующее:

ДНЕВНИК АДАМА ПЕНФЕЗЕРА

1642

Обнаружив в нем много карт и чертежей, а также точный план острова, я сунул дневник за пазуху и, услышав, что моя леди зовет меня, взял пистолет и патронташ и отправился ужинать.

Мы уселись друг подле друга и большей частью молчали, а вокруг нашего жилища шумела и неистово завывала разбушевавшаяся стихия.

Увидев, что моя спутница сникла, я тоже помрачнел, и мною начали овладевать горькие мысли.

– Тоскуете по Англии? – спросил я наконец. – Вам не терпится поскорее попасть домой, к своим друзьям и к мужчине, который вас любит и тоже, в свою очередь, любим!

– А почему бы и нет, Мартин?

– Потому что это бесполезно.

– Но подобное желание только естественно.

– Да, конечно, – угрюмо произнес я, забыв об ужине. – Если подумать, что вы потеряли – дом, друзей, любящего человека, – и сравнить все это с вашим теперешним положением, то становится понятно, почему вы плачете.

– А я и не плачу! – вспыхнув, сказала она.

– Но могли бы, – возразил я. – Ведь там, куда вы попали, наступает сущий конец света, и никого нет рядом с вами, кроме меня.

– Ну, это, конечно, основательная причина для слез! – проговорила она, сверкнув на меня глазами.

– Да уж! – продолжал я. – Жаль, что Судьба наделила вас таким неподходящим спутником.

– Что верно, то верно! – согласилась она и повернулась ко мне спиною.

И так мы сидели какое-то время: она – спиною ко мне, а я мрачный и подавленный, и прислушивались к завываниям ветра.

– Вы ничего не съели! – заметил я наконец.

– Вы тоже.

– Я не хочу есть.

– Я тоже.

Я (спустя некоторое время, заговорив примирительным тоном): Я рассердил вас?

Она: Ужасно!

Я: Но чем?

Она: Своей глупой и пустой болтовней. Почему, стоит мне только немного задуматься, и вам сразу кажется, что я ропщу на свою судьбу? Как раз сегодня, прислушиваясь к этой ужасной буре, я исполнилась благодарности к Господу за то, что Он привел нас в это надежное убежище и дал мне такого спутника, как вы. И если иногда сердце мое тоскует по Англии, то это только потому, что я люблю ее. К тому же здесь мне приходится слишком много трудиться, чтобы у меня еще оставалось время понапрасну горевать и убиваться; и мой труд, как и праведный сон, доставляет мне радость. И у меня вовсе нет любимого в Англии… или где бы то ни было еще.

Я (еще более примирительно): Тогда умоляю вас простить меня, друг!

Тут она обернулась и сердито и подозрительно посмотрела на меня.

– Потому что в самом деле, – продолжал я, встретив ее взгляд, – я хочу, чтобы вы знали, что я всегда готов служить вам верой и правдой, и что я ищу только вашей дружбы и больше ничего, и что вы можете безбоязненно положиться на меня, хотя, быть может, у меня немного грубоватые манеры.

От хмурого выражения на ее лице не осталось и следа, взгляд удивительным образом потеплел, а губы тронула слабая улыбка, и она протянула мне руку.

И вот мы, две одиноких, покинутых души, нашли утешение и покой в общении друг с другом и, прислушиваясь к неистовому шуму бури, почувствовали, что дружба наша еще более укрепилась.

Когда моя леди отправилась спать, я, вспомнив про дневник Адама, достал его и, придвинув свечу поближе, начал внимательно изучать его. Это была небольшая, но очень пухлая книжка с плотно исписанными страницами и потрепанной, испачканной толстой кожаной обложкой – в общем, вещь довольно несимпатичная на вид, но, открыв ее наугад, я забыл обо всем и с интересом начал читать строки, написанные мелким аккуратным почерком Адама. И вот что я там прочел:

«10 мая. Преисполненный благодарности, воздаю славу Провидению, которое, излив на меня, недостойного, Свое благословение, даровало мне избавление и возможность победить врага моего. Сегодня я убил этого отъявленного негодяя, этого кровавого пирата, Роджера Трессиди».

Далее следовали многочисленные перечисления его изобретений и открытий, которые он совершал день за днем, к ним прилагались различные схемы. Потом я натолкнулся на такую запись:

«28 мая. Сегодня к моему острову причалил побитый штормом баркас, на нем приплыл Скряга и с ним оставшиеся в живых головорезы из шайки Бартлеми, что были в команде проклятой «Женской прелести». Их было всего пятнадцать, они высадились на берег, и с тех пор моя спокойная жизнь кончилась. Они оставили свой баркас, а сами ушли. Незаметно я прокрался к нему и, к своей немалой радости, обнаружил в нем плащ вахтенного, шапочку, три мушкета, два меча, пять пистолетов, порох и дробь. Все это я тщательно запрятал в близлежащих камнях в надежном месте, откуда я мог с Божьей помощью забрать их, улучив подходящий момент.

29 мая. Сегодня за час до рассвета забрал оружие, порох и все остальное, чему очень рад.

30 мая. Укрепил дверь, потому что, хотя Роджер Трессиди и мертв, все равно еще остаются другие. Эти головорезы только и жаждут сокровищ Бартлеми да моей крови. Вот их имена.

Полный список всех мерзавцев, каждого из которых я знавал еще в Тортуге:

1 июня. Сегодня проснулся от выстрела, звуков шумной ссоры и непристойной брани. Насторожился и встревожился. На песке горел костер, возле него стояла женщина, а шестеро или семеро этих мерзавцев дрались из-за нее. Бедняжка бросилась было бежать и упала, сраженная выстрелом, а они дрались все ожесточеннее. Но моей надежде перебить их поодиночке и таким образом спастись не суждено было сбыться, потому что Скряге удалось утихомирить их. Потом они принялись пить и начали распевать какой-то свой непристойный пиратский куплет. Попробовал было стрелять по ним из длинноствольной аркебузы, но все без толку. Сделал себе немного чернил и успешно пользуюсь ими.

2 июня. Отправился выслеживать троих головорезов, а именно: Голболи, Воукса и Бартолоччи. Но они были хорошо вооружены и держались все время вместе; единственное, что мне удалось, так это прострелить ногу Воуксу, и больше ничего не оставалось, как вернуться в свое убежище в самом скверном расположении духа. Начал мастерить себе кресло с подлокотниками. А еще заготовил записок, наподобие этой:

ДЖАСПЕР ВОУКС. ЗАСЛУЖИЛ СМЕРТЬ.

УБИТ СЕГОДНЯ, ТАКОГО-ТО ЧИСЛА () ТАКОГО-ТО МЕСЯЦА ()

ЧТОБЫ НЕПОВАДНО БЫЛО ТАКИМ ЖЕ МЕРЗАВЦАМ.

Всего тринадцать таких записок (мальчик к тому времени был уже мертв), и на каждой было разборчиво написано имя каждого из них, чтобы они могли убедиться, что я держу свое слово, и оставили в покое меня и мои сокровища.

3 июня. Жарко. Я выслеживаю своих кровожадных врагов. Наткнулся на этого француза Дюрана. Негодяй спал. Отбросил подальше его оружие и пнул его хорошенько. Он взялся за меч, я – за свой. Схватились. С третьего раза проткнул его прямо в правый глаз. Привязал ему к шее записку и вернулся в свое укрытие.

4 июня. Сегодня, ведомый рукою Провидения, натолкнулся на Исаака Пима, жрущего дикий виноград. Завидев меня, он выхватил пистолет, но я опередил его. Привязал ему к шее записку и ушел.

5 июня. Плохие дни настали для меня – теперь эти головорезы держатся вместе и караулят меня днем и ночью. Кресло мое закончено, и это все, чего я мог бы желать.

9 июня. Сейчас полная луна, и сегодня ночью они с криками и улюлюканьем атаковали мое укрепление и пытались протаранить дверь огромным бревном. Я застрелил одного и нескольких ранил, и они оставили меня в покое.

10 июня. Весь день просидел не высовываясь – боялся засады. Развел огонь в дальней пещере, и дым указал мне, где я могу спрятаться от своих преследователей, если возникнет необходимость.

11 июня. Мои преследователи обложили со всех сторон мое укрытие и выкрикивают угрозы, хотя держатся на расстоянии, чтобы я не перестрелял их. Сплел из веревки лестницу, чтобы взбираться в новое убежище. Решил устроить там себе спальню.

12 июня. Враги неусыпно стерегут меня, желая лишь моей крови. Я напуган. Разобрал постель, чтобы перенести в потайное жилище.

13 июня. На рассвете один из негодяев, Бенджамин Дентон, отважился сунуться в мою огневую зону и получил смертельную пулю в живот.

14 июня. Утром перенес все пожитки в потайную комнату и очень там удобно разместился. Правда, запасы мои пошли на убыль. Решил урезать рацион вполовину.

15 июня. Мои враги притаились, решив выманить меня наружу, но я…»

Дальше рукопись была испачкана, и я смог разобрать только разрозненные слова и фразы:

«…потайной ход… колодец с черной водой и ужасно… испытывая страх смерти… с головой по самые уши… до подбородка, так что я… весь промок… на четвереньках, полный решимости …вительный, что даже трудно вообразить …вища Черного Бартлеми… просто огромный… то золото, что я увидел, было… изумрудами, бриллиантами и… множеством жемчужин… сквозь пальцы… словно безумный. Ибо это были сокровища, каких не… несметные, о каких и мечтать нельзя… рукоятку… внезапно… долину… ужасно раздосадованный, я держался… он опустился на колени… пытаясь достать до воды… обернулся… наши ножи… мне прямо в предплечье, но я… сломался о мою кольчугу, и я… в бок. И потайным ходом вернулся туда, чтобы перевязать рану и снова любоваться своими сокровищами».

Тут свеча моя погасла, и я остался в темноте. Я отложил книгу и вскоре уснул.